skushny (skushny) wrote,
skushny
skushny

Categories:

Сергей Круглов (kruglov_s_g)

          

Элегия на уничтожение последнего оборотня этих мест, приуроченное к Рождеству

Рождество безмерно.
Ночь на исходе. Январь как кол, вбитый в сердце,
полон рот чеснока;
хвоя, цитрус; бальзамированные тела елей.
На кристаллической поляне нож, воткнутый в пень, одинок.
Последняя кровь этих мест –
негустая кровь древнего, как звезда, волколака чащ –
вытекла в снег серебром. Жизнь
потрескивает, остывая. Последним был этот гон, как и все последне.
Видимо, изношена ось, в механизм
проникает ледяной песок.
Три лыжни ведут в Вифлеем:
деды-морозы везут подарки, их
чернофигурные тени бегут красною охрою сосен,
хрусткими лапами пихт;
пусть их долог. Но некому выть вслед.
И ясли в Вифлееме пусты, ветер и снег
намели у входа сугроб.
В толще трухи
подарков, нанесенных сюда за века,
мерзнут паутины и гнезда незрячих крыс.
Чучельщики и серолицые истребители волков –
насельники пустынь Вифлеема –
размножаются здесь тысячи лет,
но никто никогда не рожает детей. Только всходит и всходит, раз в сезон,
в серых, как мех, небесах таксидермическая звезда.



* * *
Ранней серой весною
ты курил в постели, полуоткинув
сиреневое одеяло; ветер
за окном цедил пыль пальцами ломаных тополей;
сизый дым окурка, и ты так глянул, отвечая мне,
в сторону блёсого света, что не видно
стало зрачков, – интерьер слился в сферу,
каплю вещества иносущего, и канул, покачиваясь,
в чашу, наполненную голубоватым маслом Гейнсборо.

Затем сфера сжалась в невыносимую точку.

Нет, дело не в тебе, –
ты был у меня случайно,
ничего особенного, ушёл, не выпив и чаю,
и вряд ли даже записал телефон; но этот сферический миг
был явной каверной в ткани иллюзии,
самосущной точкой, где пересекаются
караванные пути как ангельских и демонических,
так и вовсе непредставимых эманаций.
Таких точек, перевалочных баз реальности,
всего три или четыре. Необязательно
обладать тонкостью менталитета и чувствительностью
эрогенных зон воображения,
чтобы увидеть. Увидев,
выжить практически невозможно.



* * *
Вкус к жизни; зернышко тмина под языком.
Катясь каплей вкуса
по желобу, и даже памятуя
чужой опыт суеверий: не оглядывайся! —
оглянись
на меня: я болен, но не умираю,
я умираю, но не от болезни,
потому что кто-то взломал меня,
как скорлупу, о мой цитрусовый гермафродит,
разрушил мне тело — и нашел
свободу и свет, потому что
я не печалюсь, и потому,
что и жизни, и смерти — одна и та же причина:
зернышко тмина
под языком.



* * *
Во второй половине августа юг Сибири –
Как север Италии: сколько плодов, сыти!
На площади аграрного городка – праздник томатов.
Дали улиц – и те
Сочны, пряны. Асфальт прободая,
Всякая поздняя зелень прёт помирать к солнцу.
Почти непристойны
Трещастые, жёлтые кракелюры
На семенных огуречных колоссах,
Обло облиты тыквы,
Рассол и маринад полнят площадь по кромку,
Глинантропные туземцы тетёшкают деток,
Уцелевших в демографических войнах,
Сыто урчат микрофоны, гукают марши,
И даже потный усатый мэр, короста во языцех
Полынного этого городка, свой среди своих сегодня
С глазами, как вишня-песчанка,
С малосольным пиаром, с свинцовым донцем,
А пейзанская его психея в урбанистическом фраке –
Как кедровая шишка, фаршированная повидлом,
И тридцать его четыре мерседеса эскорта –
Как стая веялок, ночующая в стрекочущем поле:
Дверцы распахнуты, забыты
Забитые последними насекомыми лета кондиционеры,
Метеорадио
Уловило в автоприёмники спелый холод
Арктического массированного рагнарёка,
И агрономы красношеие скотниц растащили по скирдам...

Ах, сельское, вечное!
Пусть роятся, каменеют Рим, Антиохия и Александрия,
Филадельфия уходит под воду, да и мерные обороты
Вавилон набирает тысячеязыкий,
Пусть лоно земли скудеет, –
Но во второй половине августа
Есть, вижу, ещё небо. Неба
Предосеннего состояние схоже
С состоянием постника, скоромящегося для смиренья
("Ради же любви пременение закона да бывает") –
Ещё по-знойному совестно, но сквозь совесть
Умирающе свежо, слёзно, –
Голубым небесным бедром сквозь рубище непогоды, –
Сквозит надежда.

Успенский пост



НОВОГОДНЕЕ

Щелкунчиком по древу мировому
Всё скачешь, куколка, нелепая душа,
Дыша хвоёй, к ореху золотому
Хотя на шаг приблизиться спеша.

Ничья рука в твоём раю не тронет
Из ломких леденцов ни одного,
И свет бенгальский в этой тьме не тонет,
Горит, шипя, не грея никого.

А заводные плюшевые слуги
Откупорят игристую пыльцу
И добродетелей стеклянные заслуги,
Из ваты вытащив, подвесят на весу.

В картонной вечности куранты полночь лупят,
Но, как орех, мышами трачен, год
И новый, наступая, не наступит,
И старый, умирая, не умрёт.



* * *
О Филифьонка!
одного тебе не хватает –
Филифьонка.

А пока, милая,
начни-ка свою
весеннюю уборку.
Сходи за водой, - вот
Источник.



LEG. X. F.

Старый солдат, я исполнил жизнь честно,
Мои оливы возделают мои внуки,
Долбленая ладья мне по росту,
В туман— трещатые ступни, ладони вдоль бедер,
Глаза отдыхают, накрыты медью,
На груди — глиняный медальон: галера,
Кабан. Десятый легион Фретензис.

К вам, парни,
Краса Сицилийского пролива,
Чьи буцины сотрясали север от Солента до Экса,
Мерно плясавшие , в прахе по щиколотку,
Громовую либитину
На иудейских кровлях, кровью
Исправно отработавшие свое содержанье,
Меднофаллые, гроза рабынь, пожиратели пыли! —
Тени ныне,
Тень к тени, тенью с вами в ряд стану, —
И ты, сын сборщика налогов,
Наш триумфатор, трех императоров сокрушивший,-
Жалкая тень, и ты с нами! Ветер
Аида запоет неслышимую, невыносимую песню, застонет
В этих тростниках, клонящихся долу.

Вдали — берег, полоса пара.
Через плечо перевозчик глянул.
«Уникальное предложенье, эй, смертный!
Могу за мзду небольшую
В очередь на суд тебя пристроить.
Ты ведь был там, в Ершалаиме?
Ты ведь участвовал, верно я понял?
Тебе повезло — знаешь, если
Там, на суде, ты Ему расскажешь,
Как велик и красив был Его город,
Сколько веры и мужества явили
Защитники, Его блудные дети,
Как они брали огонь голыми руками,
Как матери детей на смерть благословляли,
Как седобрадые иереи
Грудью защищали Ковчег Завета
(Потом расскажу, что это такое —
Тебе пустой звук, а Ему, знаешь!..),
Как сильные поддерживали слабых,
Как полегли, но не отступили,
Главное — как каялись перед смертью,
Как прощенья у своего Бога просили
(Знаю, знаю, что не просили ,
Но скажи непременно — шанс уникальный!),
И говори искренно, с простотою,
Со скупой сдерживаемой слезою,
С безыскусным пафосом, слышишь? —
И Он, вполне возможно,
Тебя помилует. Хороший шанс, точно, —
Он на этот счет просто ненормальный.
Совсем недорого! Думай, пока не приплыли».

Мерная, свинцовая вода смерти.
Помилует, — какая глупость.
Здесь, в тени — только тени,
И я — одна из теней. И мои парни.
Тенью, но с ними.
Суд? Тень солдата
Прощать не за что.

Помню, помню я это проклятое место,
Засохшую гнойную коросту
На заднице великого Рима.
Камни и пылающее солнце.
И эти безумцы,
Которых люди презирают, боги страшатся.
Там мы торчали полгода
(По пятьсот дезертиров в день вздергивая
На кресты, вспарывая
Беженцам пуза — кто-то пустил слух,
Что они жрут свое золото, — байки, конечно,
Золото несъедобно, в пустыне на него не купишь
Ни зерна, ни воды, ни жизни,
А вот детей своих они жрали, сидя в осаде,
Не понимали ни одного человеческого слова,
А ведь ты, Тит, плакал, — плакал!-
Умолял их как отец! свиньи,
Хуже диких свиней!..) — полгода
И шестьдесят лет после, охраняли руины.
Полегли, но не отступили? Вера,
Мужество? Чушь все это.
Война есть война, таким вещам на войне не место.
Война — грязь, кровь и работа,
За которую платят. Я отработал честно.
А эти…
Они начали первыми, перебили
Гарнизон, потом на улицах стали резать своих же.
Мы пришли навести порядок, всего лишь.
Замок Антония мы взяли в июле.
Храм сожгли, полгорода были наши.
В августе тараны докончили дело.
Кто бы поверил — когда мы с парнями
Врывались в дома в поисках законной добычи,
Там было полно трупов,
Полны гниющей мертвечиной подвалы, —
Они сдохли, пожирая друг друга.
Какое там покаяние! Более упертого народа
Не было от начала мира и не будет.

Это и многое другое
Сказал бы я, да что толку: рот зашит крепко.
Правь, лодочник, брось хитрые бредни!
Тень от теней ныне, мертв, нет мертвее,
Я — старый солдат, десятый
Легион Фретензис. Галера,
Кабан.



ПАМЯТИ КОТА

Вот, эти
Наши ближние, которых мы возлюбили как самих себя,
Покидают нас, оставляя нам нас самих.
Возвращаются в вечное лоно.
Всё, всё своё они забирают с собой:
Булатное отточенное смиренье,
Бриллиантовую верность,
Золотую лень,
Пламенную настойчивость,
Червленое серебряное лукавство.

Память, шерстяная, потёртая, серая,
Севшая от употребления, потерявшая форму и размер,
Рваная кое-где (заштопать, немного поносить),
Но пока ещё тёплая, - хоть это мы успели оставить себе.

Закутавшись до плеч, мы не спим,
Сидим и сидим с тобой на крыльце,
Молчим,
Смотрим, задрав головы, им вслед,
В невероятную бездонную ночь,
В которой мерцают зеленоватой надеждой
Линии их жизней на подушечках лап.

          
Subscribe

  • Геннадий Каневский (gaika_tool)

    [* * *] говорит, говорит, словно речь эта – синего цвета, словно в небе парит стая призраков этого лета, однодневок, целующих прах. коркой – соль…

  • Федор Корандей (noctu_vigilus)

    * * * В башне, где жили мы, внутри были тонкие стены, Словно каменный стебель, да, Стеблин-Каменский, Возвышалась она, подобно блестящей антенне,…

  • Полина Барскова (pbarskova)

    Сообщение Ариэля Твой отец лежит раздавлен весом морским Он обьем волны, он коралл. Твой отец кружит разбавлен ветром морским Кожа его – кора С…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments