Сергей Михайлов (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=91.7) mihaylov_s) |
[Май. 18, 2012|01:49 pm] |
* * *
На далеких подстанциях, ночью
Горят фонари холодным светом.
Там рождается электричество домашней породы.
На далеких подстанциях, ночью
Ни души, ни движенья, ни тени.
Лишь гудит электричество и пахнет кровью.
На далеких подстанциях, ночью
Сходятся взгляды путников и пассажиров,
Опалив изнанку век моментальным снимком.
Между ними луга под темной росой...
И кажется им, будто ждет их кто-то
На далеких подстанциях, ночью, вдали от дома.
* * *
Вернувшись из клиники он долго ходил по комнате
трогал предметы и улыбался улыбкой священника
в сумраке исповедальни
С этого дня он будет ложиться спать
не выключая света
Неделю назад он побывал за гранью жизни
и теперь знал что вещи смертны
Не человек
* * *
<в тот самый миг>
когда его губы спалила
морозная вспышка спрайта
расправив сухое горло
и вскинув нарвалий мозг
мягким эхом раздался колокол
на покровской церкви
в тусклые хоры которой
грянуло солнце
он болезненно смежил веки
и распознав совершенство
муки последних дней
стал бесконечно счастлив
после этого
и знакомы-то они были как говорится шапочно
и пересеклись однажды только в компании
и сказали друг другу два слова не больше
однако же после этого стало
к нему
стоит о ней подумать
возвращается ясный тихий вечер из раннего детства
а у неё
чуть увидит его или услышит
обязательно где-нибудь или синяк или ссадина
* * *
лучшее в этой жизни
я испытал во сне
летал без страха
дышал под водой
разговаривал с мёртвыми
любил тебя не таясь
сон мой счастье моё
До РХ
остаётся музыка
нетленное тело угасшего чувства
не ведающее ни до ни после
холодное и пустое
непорочное сладострастие
ветхозаветной памяти
о чудотворстве
лучезарный зародыш
коснувшийся кромки жизни
и повернувший обратно
Жизнь во все стороны
шире самой широкой реки
в тверди своих берегов
моя жизнь
многое на её пути
для меня невообразимое
вобрала она легко
в себя
в меня
и осталась в своих берегах
продолжая течь
во все стороны
|
|
|
| Света Литвак (svetalitvak) |
[Май. 17, 2012|12:48 am] |
* * *
Где голос — лед, а месяц — весть,
Сентябрьским днем пасмурно пусть,
Воду не пьет лиственный плеск —
Сжал ледяной ветра укус.
Спит в полутьме ветреный свет,
Воздухом так просто дышать,
Горстью монет лица в листве,
Вьется душа мимо собак.
Вниз уходя, небо дрожит —
Облачный страх суть впереди.
Что для тебя тайная жизнь? —
Парочку астр мне подари.
* * *
Когда пчела садится на цветок
И лапками пыльцу перебирает,
И солнце расплавляется и тает,
И вот
Минута настает и наступает,
Когда пчела садится на цветок
И лапками пыльцу перебирает
И солнце расплавляется и тает,
И вот... пчела садится на цветок
И лапками пыльцу перебирает,
И солнце расплавляется и тает,
Когда пчела садится на цветок
И лапками пыльцу перебирает,
Когда пчела...
* * *
Мой самый главный транспортный маршрут зашел в тупик
За ним закрылись стрелки
А я предполагала, что испытанный матерый броневик
Не обойдется без ожесточенной перестрелки
Свободные откроются пути
По ним пройдут порожняки, товарняки
И, может быть, лихие электрички
Ты все переиначишь по привычке
В твоем воображении: вместительное грязное депо
Где очереди ждут, томятся разнородные составы
Я вывожу любимца на простор
Стальных дорог, чтоб вдоволь порезвиться
Лихих затей и приключений мастерица
То встречного пускаю под откос
То делаю в глухих селеньях остановки
То выпускаю старый паровоз
А то катаюсь с новым машинистом
* * *
с наступлением жаркой погоды
в окруженье враждебной среды
не хватайте друг друга за ноги
погружаясь в пучину воды
если вы не умеете плавать
не купайтесь в глубокой реке
не хватайте друг друга за плавки
в ходе дружеских игр на воде
не бросайте горящие спички
заплутавши в густых камышах
не хватайте друг друга за сиськи
даже в самых укромных местах
если будете, жаждой влекомы
без разбора хватать все подряд
безопасности на водоемах
этим летом дождетесь навряд
* * *
свежо, упруго, глянцевито
живыми листьями увито
создатель, добавляя лоск
их обмакнул в зелёный воск
пестра листва, красна рябина
опали жёлуди картинно
дробится дождь, лучится свет
сквозь чёрно-белый трафарет
асфальт промыт раствором мыльным
над ним блистают изобильно
соцветья парашютных строп
произрастающих в сугроб
на жирно увлажнённой почве
побеги выпускают почки
мятежно пробужденье царств
под клёкот птиц и стрёкот трав
* * *
мне в голову пришло бессмысленное слово
эпитетом любым оснащено условно
невидимой рукой шлифованный болван
скрывающий внутри неведомый изъян
верчу его во рту, покуда не замечу
пригодность для письма и разговорной речи
я облачу его в наряд случайных фраз
пустой высокомер, смешной своеобраз
невыгодная дрянь, полученная даром
поточная деталь на выкате стихарном
работа на износ даёт блестящий стиль
закончив нудный текст и сдав его в утиль
в укромном уголке подсчитывая прибыль
лишь только поняла, что порвана на сгибах
захлопнута обложка книжки записной –
нелепой новизной смущая ремесло
бессмысленное слово в голову пришло
* * *
Сойти с ума мне, что ли, на хуй?
На что бы мне сойти с ума?
Ум, что ли, на хуй мне?
С хуя ли на ум сойти?
На что мне хуй с ума?
Ум или хуй? А если хуй мне на ум?
С хуя на хуй - сойти ли мне с хуя?!
Ум, что ли, хуй? Мне, что с ума, то на хуй.
Что ум, что хуй - сойти с чего?
На мне ли хуй, на хуй с ума схожу ли?
С меня ума - сойти на что-нибудь.
|
|
|
| Наталия Санникова (sannikova) |
[Май. 11, 2012|11:21 pm] |
* * *
Эта разлука случилась сама собой.
Был поздний август. Шел моросящий дождик.
Синий автомобиль. Мальчишка с разбитой губой
медленно говорил, справляясь с внезапной дрожью:
я его видел, помню, в последний раз
ночью на остановке — он уезжал от Таньки —
мы потрепались — что-то о ней, о нас,
о моей поездке в Москву — выпили по полбанки —
пиво было дрянное — он недавно бросил курить —
вскоре пришел автобус — он уехал, а я остался.
Он замолчал, мол, что еще говорить! —
нервно открыл окно и, кажется, засмеялся.
Было уже темно, не видно лица,
и она хотела спросить, что случилось с тем,
но вместо этого подумала про отца,
ей захотелось домой, от холода, от чужих проблем.
Она махнула рукой — поехали! — и машина рывком
тронулась с места и юзом пошла под гору.
Через неделю он снова приехал, поднялся в дом,
пил крепкий кофе, но к старому разговору
он не вернулся, лениво ругал начальство,
гладил котенка, сказал, что давно влюблен,
но не сказал, в кого. Позже, когда прощался,
тихо обмолвился: был неприятный сон...
Больше они не виделись. И ни ей,
и ни ему не хотелось снова вернуться в сны.
Осенний ветер сбивал листву с тополей,
остужая деревья надеждой дожить до весны.
* * *
А. В.
Да, просто жить, с балкона видеть двор,
детей на разноцветной карусели,
легко забыть случайный разговор,
вернуться в дом, курить в своей постели,
пить чай с лимоном, говорить слова,
искать любовь и находить привычку,
услышать ночью, как растёт трава,
а утром опоздать на электричку,
пойти на запад или на восток,
играть на деньги, выглядеть роскошно,
за год связать каких-то пару строк,
почувствовать себя бездомной кошкой,
не путать вожделенье и тоску -
так одиночество рядится в голос плоти,
попуткой из глуши лететь в Москву
и лечь на снег на первом повороте.
* * *
Бабушка, когда тебя не станет,
кто меня научит ставить тесто?
Вот пойду опару утром ставить,
а она – ни с места.
А опара – дело непростое,
дело поважней, чем тешить тело,
чем родить детишек от мальчишек,
а потом лежать белее мела
на простынках, начисто отмытых.
Помнишь, ты стирать меня учила?
Наперво бельишко замочила
в ледяной воде в большом корыте,
после мыла мылом, полоскала,
кипятком поющим обдавала,
синьку в плошке развела немножко –
я во все глаза тогда глядела.
А синичка малая без дела
поклевать слетела на окошко.
Бабушка, когда тебя не станет,
кто мне на ночь почитает книжки?
Жили-были в доме кошки-мышки,
утащили в норку наши плюшки,
вылакали супчик на сметане.
Жили-были, ели-пили люди,
говорили страшными словами,
что однажды будущее будет
(а оно потом случилось с нами).
Ты глаза проплакала в подушку
за того, с огромными усами:
продали Россию за полушку,
потому что он теперь не с нами,
а когда бы с нами – фигу с маслом,
расстрелял бы всех врагов жестоко,
потому что око бы за око,
да не в срок звезда его погасла.
Бабушка, твои худые руки
столько чёрных грядок пропололи,
столько зла и горя побороли,
а одной не вынесли разлуки.
Ты любила дедушку, как мамка,
дом держала, пироги варила,
огурцы закатывала в банки,
дочку с сыном в строгости растила,
покупала галстуки, сорочки,
запонки, ботиночки и брючки,
научила внучку чиркать строчки,
дочку – экономить до получки,
зятя – печь блины по воскресеньям.
У тебя по праздникам – веселье,
стол ломился, скатерти хрустели.
Бабушка, а птички – улетели,
кошки съели мышек с пирогами,
внуки подросли и стали сами –
дочкам-сыновьям читают книжки,
как на свете жили кошки-мышки.
Бабушка, когда ты станешь небом,
кто накормит нас горячим хлебом?
Что я стану говорить детишкам,
птичкам-невеличкам, кошкам-мышкам?
Я скажу, что ты на небе синем,
чистом, белом, тёплом, голубом,
я скажу, что небо над Россией –
это ты. И дедушка с тобой.
* * *
Шёл август 91 года, я работала в библиотеке ради декретных,
до твоего рождения оставалось почти три месяца.
Было голодно и немного страшно, твой папа жил в другом городе,
вечерами я ходила к родителям — ужинать и смотреть телевизор.
И обдумывала, какой же я стану мамой.
В те дни я видела трёхлетнего мальчика,
который был очень привязан к маме.
Эти двое пришли в гости к моей коллеге.
Женщины присели полчасика поболтать в нашем зале,
а мальчик присел на корточки в коридоре
и неотрывно смотрел на маму.
Он не мог войти, потому что там были чужие люди,
но маму он должен был видеть ежесекундно
и сидел на корточках, не шелохнувшись.
В коридоре был гулкий сумрак и сквозняки,
и мальчик, боявшийся остаться один на свете.
Когда они ушли, коллега сказала:
какой ужас, не правда ли?
(У неё не было детей по состоянию здоровья,
но она очень хотела родить и всё время лечилась.
Мы жалели её, а она кормила меня яблоками из сада,
потому что будущей маме следует хорошо питаться.)
Я отвечала, что дети — не наша собственность,
мой ребёнок таким никогда не будет.
Позже я прочла: если ребёнка рано отнять от груди,
он вырастет более независимым.
Так, в общем-то, и получилось.
* * *
На белом облаке, на белом самолете, на тонкой стрелке
висит мечта, неловко тянется обратно, к земле и дому,
к теплу и хлебу с молоком, еще к теплу — вину и сыру,
к необратимому, сколь ни вращай, пустому миру,
еще вчера любовью полному и все-таки пустому,
но самолет летит, не возвратит, и стынет стейк в тарелке.
Лети, лети, моя мечта, за океан, на свет, на дальний берег,
на нежный берег, где ни речь, ни цвет песка не говорящи —
ответит смуглый человек на праздное “когда посадка?”,
и все утратит прежний запах, даже чай, бумага, шоколадка,
и лихорадка ожидания убьет, как спам — почтовый ящик,
воспоминания о счастье, о любви. Но кто потом проверит...
* * *
Врачи говорят, что в норме
пробуждение и отход ко сну –
это ритуал, набор одинаковых действий и мыслей.
Каждый раз, когда я ложусь далеко за полночь,
я сперва думаю: как же замерзли ноги! –
а потом слушаю, как ты дышишь.
Если не слышно, целую куда придется,
чтоб ты завозился и начал смешно бормотать во сне.
Давно, когда ноги почти не мерзли,
я просто слушала, я также боялась,
как теперь, когда мы уже не молоды.
* * *
Вот, говорю, живешь и все время любишь,
и ничего другого не остается.
На поверхности этого океана
раскачиваются ветхие лодки чувств,
крошечные паруса поступков,
кривые коряги произносимых и несказанных слов.
Но вся толща воды, весь отраженный свет,
все твари в глубине и вспышки над горизонтом –
это любовь, от которой единственно бьется сердце.
И это, к сожалению, не метафора.
А кого любить, извиняюсь, замужней тетке
без определенного места работы и с кучей комплексов?
Тетке, которая не может ни дать взаймы,
ни устроить к хорошему стоматологу подешевле,
ни перевести с английского на китайский,
ни пошить пальто, ни еще чего-то?
Лично я думаю, что любить можно тех,
кого это ни к чему не обяжет,
ни при каких обстоятельствах не расстроит,
не вызовет ревности и разочарования
и в быту, как говорится, не помешает –
короче, можно любить детей, стариков и геев.
Что я и делаю, хотя у меня не здорово получается.
|
|
|
| Кирилл Корчагин (stiven_dedal) |
[Май. 3, 2012|09:49 pm] |
* * *
— уйдем в горы в горы уйдем воевать —
поет радио
за окном кружатся хлопья горящей пластмассы
последняя ночь отданная стихотворению
зерну в пустом желудке
— я знаю ты спасешь меня
ночью раньше или ночью позже —
горящие деревья в ночи
на улице слышен размеренный шаг солдат
как всегда дело за тем успеет ли матрос докурить сигарету
до того как писатель закроет дверь на ключ
прижмет к груди связку бумаг
и выйдет на лестницу
в предсмертной записке писатель напишет:
— если бы деревья не сгорели
мы бы узнали запах
цветочной пыльцы —
предсмертной записки не будет
время отпущенное на ее составление истекло
тема ночного убийства
прекрасно раскрыта в отечественной литературе
— но может случится по-другому —
вооруженные люди в пыльной одежде
возвращаются в горы выспаться перед решительным боем
вот один из них снимает маску
и мы видим глаза писателя —
после окончания боевых действий
он ответит на вопрос журналиста:
— только в первый раз сложно передернуть затвор —
тема единения писателя и его народа
прекрасно раскрыта в отечественной литературе
а также в литературах малых народностей
писатель всю жизнь ожидает визита ангела
что делать когда ангел появится на пороге
в шелковом чулке на голове с резиновым членом в руке
зимняя сказка для читателей манги
за одной головой снимают вторую голову
все шинигами этого леса со мною в тесном кругу
наша любовь истлела говорят с одной стороны леса
смерть неизбежна с другой
первый снег — ты говоришь со мной?
сквозь унижение холода переговариваются жертвы твои
прячется Анна под этим деревом Ольга Екатерина
но живые огни проницают ночь
иглы звезд шьют воздушный саван
и ступни богов выжигают следы на земле
хоровод согласно биенью сердец
движется — только любовь разрывает жилы
вот-вот и повисну у вас на плечах
всю ночь чтобы кружилось тело
а утром легло на пусто́ты холода
наравне с прочими
медленными траекториями струится снег
сквозь пустые деревья
пронзительны взгляды нечисти
вознесенные над ветвями
и время стремится к рассвету
но рассвета всё нет
диссоциация
расслоение тела
и ужас обуревающий
струящийся эпителий
среди рабочих районов
заброшенных рукою всевышнего
на окраину леса куда обрываются
ветхие стены
в сумерки тоньше
свастики на выжженной краске
не раствориться но испугаться
дрожащих ветвей стучащих
в углу комнаты сгущающихся
и плеска воды пока ионы собираются под кожей
на износ трудятся шестерни
рождая бело̀к из окружающей пыли так медленно
что мышцы не в силах ответить друг другу
и прорываются заполняя гостиную изнутри
инертные молекулы
опустошая истонченную оболочку
но метель за окном — им нельзя туда
на слепящий свет
оторванным от дома заброшенным
вдали от полюсов твоей опустошенной земли
* * *
железные зубы метро оживления время
чаша полная птиц и растений туда
где изогнуты стены свечением у̀тра
в картонных коробках потертых пакетах
фрагменты переворота и осторожные плоскости
разъятых снарядов — иди вместе с ними поток
обвивает пальцы твои уносит влажный язык
сквозь сужения и триграммы эритроцитов
в стеклянные комнаты сна — и отражения
возлягут с нами и нет ни отца ни брата
бессмертная слава в вышних
молниеносным движением испепеляя зачем
разъял ты кварки дѐвичьей плоти
и щедрою горстью бросил на плиты
под свет габаритных огней
hôtel la mort
вынести их из пепла по шатким краям земноморья
в снежную глубь обратной вершины
куратор обратной вершины скажи
юго-восток запад или же пiвнiч
по широ̀там стекает а мы приземлимся
отбросив защитные шлемы
взять его руку в молчании
и музыка не спасет их
в своем разворо̀шенном гуле
на гранях великой горы
так прощаются пилигримы
с осколком недвижной воды
горизонту приравненной
в теснине сетчатки
в географии сломленной
точечной бомбардировкой
нецах
спят ночами тонны камней
и буковый лес их сторожащий
безусловно любовники спят
укрытые тенью листвы
в узлах ветвей набухая
нерасторжимы плоды и суставы
нерасторжимы
и теченьям земли не подняться
и потоки будут нежны
но и столько птиц никогда
не видел в сверкающем опереньи
этот воздух и влага
и ветви этих деревьев
укрывающих норы змеиные
молчанием полные и тишиной
в опустошении
искаженного солнца
πνεύματα
подвела так часто бывает воля
к запаху проскольнувшему
водорослей протянувшихся
под обтянутым пеплом мостом
и в сожженной траве потерялись
просыпавшись эти частицы
шершавые не собрать не связать
оседающим берегам
так и запах тот растворился
но живут и в протоках дымятся
проходящему приоткрываясь
искрами в мерной листве
где ворота воды опрокинуты
в окаменевшие шлюзы
устремленные к проблескам
зарешеченных помещений
|
|
|
| Александра Петрова |
[Апр. 30, 2012|11:18 pm] |
* * *
Борису Понизовскому
Это так: одиноко. Молчит телефон.
Вот и славно - отсутствие учит.
Щелкнет птички февральской пистон,
как гаданье на случай.
Сквозь стекло померещится луг заливной.
Жизне-символов лепет.
Механических ангелов строй
зренье цветом залепит.
Слишком ластилось слово к предмету. Теперь
немота отчуждения. Скоро
ты услышишь лишь ветер потерь,
и привычное вспыхнет как порох.
* * *
Молчанье дерева поет:
"Лес занялся огнем".
Я с ним запеть не мог от слез
неречием своим.
Я, как портняжка братьев Гримм,
к его стволу прирос
(а чтобы ветер не унес -
утюг держал в руке).
"Казалось, память тяжелей
литого чугуна.
Но память - слепок, мерка, вещь,
а ты уже не тот.
Огонь и ветер взял сполна,
что было всех милей.
Песок и пепел дал взамен".
Так дерево поет.
* * *
Ты, разбегающееся дробной тенью
альпийской сгущенной непогодой,
гудком парохода.
Мяч, затерявшийся в складках опавшей сетки.
Мяч, словленный на лету.
Мяч, выпущенный мимоходом.
Ты – трава, реестр перечислений,
лучи, направленные на я.
Я – темно и скорченно в кресле под старым пледом.
Я – больное, слушающее какие-нибудь, скажем, спиричуэлс,
затягивающие в черноту еще большего неотражения.
Я желающее сделаться ты.
Я – коридор вагона, когда, пошатнувшись,
думаешь весело: вот, началось.
Но хрящи выравниваются состава,
и опять обрушена переправа.
День сегодня был дольше и протяженней
самого себя.
Дом казенный, три возвращенья, автобус,
по дороге мерещился голос листвы, растений,
хромота бликующих совпадений.
Вот когда показалось: все, что любимо,
но разрозненно непоправимо,
все прозрачней становится, ускоряясь,
раскаленной стрелой устремляясь в завязь.
* * *
Александру Ильянену
Снег падает на плечи матросу.
Матросик, произноси уверенней звук the, –
это то, чего можно коснуться
(раздвоенный подбородок друга),
или поймать (его взгляд),
или запомнить (улыбка).
Он перебегает улицу на розовый свет.
Белое зарево мятущейся геометрии ниже нуля.
Справа красное солнце,
слева легкая полиэтиленовая луна.
Ей лишь два оборота до белой ночи.
На восточном стебле розы ветров набухают вербные почки.
Он переходит улицу.
Или улица проходит через него.
Пересеченье вспыхивает.
Негатив оседает
в физрастворе
желаний,
в фиксаторе снов.
Матросик Петров,
золотые пуговицы,
высокие ботинки.
Ты всегда спешишь.
Небезопасно бежать в переулках славянского мира –
в нем нет очертаний.
Нет артиклей, вымеряющих расстояния.
Разбирай – все твое.
И тебя заберут, перетянут. Ты – ничей.
Часть лучей,
пересекшихся улиц,
двухголосное пенье толпы.
Блеск твоих пуговиц
рассылает снопы.
Воздухошественно,
как стяги или хоругви,
они вырастают вдали,
и у водных границ
в амальгаму летучих знамен
хмуро смотрят военные корабли.
* * *
Грудастый ангел сел среди листвы.
В платановом плену дорог шатровых
я шорох слушал.
Но, правда ль, заблудился я в краю
того, кто заблудился первый?
Я просто шел на звук морского ветра.
Гул контрабасов, гул лесов
строительных в пространстве "да".
Нейроны гаснут, словно светляки.
Не оцепляйте темнотой грудь ангела,
его руки, ноги,
пожалуйста.
Мы выберемся. Это ничего.
Еще немного превозмочь.
И лечь на землю, глядя в ночь,
в ее жучащее стекло.
* * *
Деревья красные вели по парку вверх
к мосту стеклянному
где велосипедисты
летели принадлежные моменту
моста стеклянного
минуте душной парка.
Той нише утренней
той зоне турбулентной,
в которой тоже я
подпрыгну распластавшись
лечу и падаю
и спотыкаюсь.
"прости" – подумалось
стирая след вчерашний
того как ты лежишь не сам
в траву упавший
где кто-то смотрит на тебя приблизясь
и отступает испугавшись знака
вскочив в седло раскручивает скорость
не оглянувшись дальше убегая
от колеса сорвавшегося мая.
Встаёшь. Уже темно.
Куда идти не то чтоб знаешь.
Немного холодно.
Пять лет прошли как будто.
* * *
et quod vides perisse perditum ducas
Catulli Veronensis Carmina
Как же так, что раньше слышно было
а теперь уж ничего?
Кинщик крутит,
кинщик мутит
грязно-белое кино.
В кро́ви сад
вошли толпою
нежеланные тельца.
Ах, постой, возьми меня с собою,
стрекоза-красавица.
Мы с тобой на вертолёте
вспорем этой плоти край.
Пусть лежит теперь холодная в проходе.
Выше, выше.
Душка, душенька, ну что ж ты?
Вылетай!
* * *
Сон нарушается разгадываньем снов.
Но утро наведёт прожектор лета,
сознанью высветит голубизну прожилок:
на бёдрах, на ногах, приподнятом плече.
Сквозь амбразуру ставен ход вещей
ворвётся на отточенном луче.
Слой утончается.
Мне этот гул во мне, зачем?
Он утончается как будто незаметно,
пока ты занят у горячей дрели –
сверлить ходы в ловушках идеалов.
С балконов выбивают одеяла.
Зима, пылясь, осталась в инициалах,
прочерченных в испарине, в пару,
под паром дыхания, на тёмных стёклах,
декабрьском ветру.
Пыль эпителия, пыльцы, слюдой летит в июль,
чешуйки тех, кого любил,
люблю.
|
|
|
| Сергей Огурцов (rahmanov) |
[Апр. 30, 2012|08:09 pm] |
* * *
этот голос
эхо мучительно подбирающее слова
соскальзывая с влюбленных пальцев
возвращаясь в растерянности
от постепенно проявляющегося контура
и я читаю тебя
эхо, деепричастия памяти танцующих
запертые звуки,
освобождая музыку
и я пишу тебе:
карта прикосновений к стенам, растениям
снам, пустоте
эхо, в надежде, что мы есть без нас,
эхоневозвращается
* * *
А.Г.
эти последние, эти пустые,
принимающие недаренное,
покидающие к нам,
повторяющиеся тех
* * *
ты знаешь, кто говорит
ты глух
числа подсказывают тебе простую дорогу
7x+c
становясь чертой
графики света, все что осталось от детских
сатори, все усложняют
структуру шагов
в сторону
очумелых весенних синиц
красных мячей из-за звенящей сетки забора
лифта, что открывается, едва завидев О. с А.
«ладонь ее — это голос
речь — нечто иное»
с этими мыслями ты думаешь, засыпаешь
но продолжаешь жить
здесь,
немного не доходя до белопесчаного берега
замершего моря
здесь я оставил свой голос
тебе
я забыл твое имя здесь
* * *
крохотная дыра в окне —
энциклопедия ветра
ты знаешь теперь, какие песни диагональны
не бессонница, а нечаянный знак
связи десятка других в твоем доме
где капли не отличить от ран
она говорит: начинай же считать
она говорит: это раз, а это — стало быть, два
далее только ветер
из трех-четырех огней,
спрятанных между гнезд в зеленеющих
вертикалях
она говорит: следуй порезами воздуха,
и распутаешь взгляд до себя
она говорит: на реке, на реке!
загадка один: что слышал он, когда спал?
загадка два: что слышалось, когда только проснулся?
* * *
1:
видеть и вычислять, таков глагол
день изо дня, с полудня и на горе
солнце, не свет, а безумие тканей в тебе –
что твое?
видеть, без имени, невыносимо:
тела без смерти сгрудились пред фактом воды
двенадцати крат довольно, чтоб различать (до девяти) движение
лицо – примета, такая же, как кофта или стена
вечером начинается лай, а потом и пение
люди взбираются, фотографируются и называют чьи-то знакомые имена
2:
нечто неточное: так может кожа сгореть плечей,
или собака настигнуть из камышей
всякие числа проходят перед глазами
это спасение от жары, не чувство
ответ – за, над и под горами – что дозволение миражей
здесь же спасаться ветром и облаками
а когда всего слишком много и объектив дрожит –
прятаться за надгробием или антенной
в стремлении, не в желании, ты познаёшь систему
и если пусто на берегу – волна точна
и если не дождался видимого – вернись
|
|
|
| Елена Михайлик (2/3 el_d) |
[Апр. 26, 2012|10:08 am] |
* * *
Где зелёным сколком пивной слюды —
как всегда — размещается между строк,
размечает заборы, дни и труды
ядовитый пригородный говорок.
Сочетанье города и жары —
подожди, а была ли ещё жара? —
слой за слоем выпаривало миры
на песок, на щербатый асфальт двора.
Южнорусская школа, цветной рассказ,
пятипалый клён в зелёном платке.
Посмотри, течёт словарный запас,
прожигая русло в известняке.
Подплывёт вечерний, неявный свет —
оглянись — из-за края материка,
но и там ни призраков, ни комет,
ни собранья рабкоровского кружка.
* * *
Звёзды зверей, звёзды морей,
крабовидным облаком — свет.
В доме Отца много дверей,
а той, которой нет, — нет.
В стены домов буквы вросли,
и, пока алхимик доплавляет руду,
кролик летит к центру земли,
девочка гуляет в саду.
Крыши в золе, кроны в земле,
в небеса стремится вода.
В доме Отца чай на столе —
время не пришло никуда.
Выверен ход впрок, от щедрот,
яблоня по-прежнему стоит за окном,
и — слышишь — поёт оксфордский кот,
растворяясь в небе дневном.
ТРИПТИХ
не испытываю никакого желания выходить в окружающую среду —
там хрустит таранька, тщетны старания, и стоит баркас на брусничном льду,
хмурый Брейгель курит кальян на краю гриба,
в ожидании следующей зарплаты,
эти ярмарки, эти бесконечные траты,
вот у Босха — зашел в подсознание, взял лопату —
и рисуй, покуда не прохрипит труба.
не испытываю никакого желания уходить с карусели, пока светло —
эта вечность исследована заранее, сведена и закатана под стекло,
Босх рисует с натуры собрание в Третьем Парголово
ветер с юга, президиум пьян с утра,
от райкома до рая — бумаги и хванчкара —
где Дюрер берет таких крупных ангелов?
в Нидерландах ни веса того, ни того пера.
не испытываю никакого желания находиться в покое — тяжелый труд,
достигаешь скорости убегания, а Шалтаю-Болтаю опять капут,
у Дюрера на кухне Немига ловит Мгу,
забегает Марфа, требует молока,
у детеныша три крыла, четыре зрачка,
облака раздвигает медленная рука,
небо — в свиток, ключи — под коврик, поспи — пока
новый шарик зреет на гончарном кругу.
* * *
По рыжей и фиолетовой марсианской траве
Скачет местный грабитель с ящиком на голове,
И следит за его движением головой на восток
Деловитая птица, прочищающая водосток.
За углом плоского дома барашек луну жуёт,
Сено, солома, створоженный небосвод
На краю рабочего пригорода, засухи на краю,
Что вижу – о том пою.
Уиллс и Бёрк, эмаль, снаряжение, выходной,
Привокзальный верблюд, выездной сюжет.
Город Мельбурн остался у них за спиной,
На картине, там, где пространства нет.
А впереди растенья странны, сухие русла длинны,
И между рёбер светит ландшафт вместившей тебя страны.
Птица находит мёд и на землю льёт –
Что видит, о том поёт.
Жёлтый день, жара, прибоя сухой раскат,
Не в песке, но в небе рыбачьи лодки висят,
И Тигр, и Евфрат лежат под одной плитой,
А над этой грядой, перед косой чертой
Те, кто пока бессмертен, пялятся в аппарат,
Праздничный воздух пьют –
То видят, о чём поют.
* * *
Время бронзы и сланца, рыжей слоистой глины,
Время делить себя и хоронить частями.
Паника по всей акватории торгует адреналином.
Свежим адреналином и новостями.
Ход ладони по глине груб, неумел, небрежен -
Ради чего стараться, учиться, растить уменье?
Города и поселки отступают от побережий
По всей ойкумене.
Боги ищут укрытий потише, позаповедней,
Люди пишут стихи о чужой родне и знакомых.
Как возвращались домой, с войны, ставшей последней.
Как просыпались дома.
От бронзы одни крошки, век хрустнул и весь вышел,
Кривые горшки, плошки, неуклюжие птицы,
Горные деревушки, плоские крыши,
Плач о пропавшем муже, о схлопнувшейся границе.
Ставь слова на слова и стены на стены,
Вращай шапито небес, раскрашивай по сезону,
Держи над водой и сушей, над сизой морской пеной
Время огня, стали и железобетона.
* * *
стану теплокровной, мутирую в панголина, сделаюсь героиней романа, это Адама творили из красной глины, а нас из планктона и океана, из густого питательного бульона, вот мы до сих пор по краям не вполне реальны, и большей частью — электронной, бессонной, сводимы к второй сигнальной.
* * *
Такая строка, что замерзают чернила,
Такая политика, что рифмовать с чумой,
Такая любовь движет эти светила,
Что можно дойти в рай, но нельзя – домой.
Кроме любви дело идет к ночи,
Каменный мост прижался брюхом к реке.
И то, куда не дойти, меж орбит стрекочет
На подворотном безудержном говорке.
* * *
И пока во дворе варили асфальт, творили землю из ничего,
Плавили режимные города, жаловались на усталость металла,
Мировая гармония говорила с миром через него,
А потом перестала.
Вышел из дома – через квартал старая липа еще жива,
Беглый трамвай делит минуты со всем возможным стараньем.
Без гармонии, кажется, стали точней слова,
Ритм совместился с дыханьем.
А дыханье вместило бензиновый и яблочный дым,
Розовое низкое небо, тоннель в бывшем овраге,
И мировая гармония плыла за ним,
Удивляясь при каждом шаге.
|
|
|
| Николай Кононов |
[Апр. 25, 2012|10:09 am] |
* * *
Это предгрозье не опаснее коробка спичек, лепечущего у мошонки,
Эти тучи в тёмных противогазах не наглее торопящихся к проверке новобранцев.
И это - в сумме не более, чем моя жизнь, исчезающая в воронке
Твоих губ и моего трепета, с которым нам лучше не сверяться.
Лучше б мне никогда ни разу не то чтобы вообще ни сном ни духом,
Лчше б этот бунт эритроцитов переждать в дубраве люминала,
Где ни один кровососущий звук не повторяет формы твоего уха,
Где ни одна родственая особь меня по форме корны и кромке листа не признала.
Вот и краснотал в день Марса озверевший, вот и молодой вереск,
Не рискующий луне перечить в ночь сердечного неумолимого прилива,
И люцерна, целомудренно к земле приникшая, как и сестра её по вере -
Кошка дикая, - не подают руки, не шелестят, меня обходят торопливо.
Уренгой, в паху моём зажёгший к ночи тяжкий липкий факел -
Нефть и газ выходят на поля, как с ангелом попутчик.
Что в котомке? Взгляды и прикосновенья. И еще в твоём овраге
Дотлевает нежный костерок, что полной темноты, пожалуй, лучше...
Ты, комар, мой незлобивый собеседник,лучше, что ли, сразу рюмку выпей,
Отвали. зануда, скисни, разговоры эти: группа крови, резус-фактор...
Непереносимы. Птенчик, спи в листве, забудься в этой кипе...
Ну не буду больше, не сердись, всё хорошо, утешься. так-то...
* * *
Утешенье рисовых метелок - сорный, серый ветерок пристанционный,
Напоенный грустью низенький репейничек, взгляд мгновенный, быстрый разговорчик
Выдувает из влюбленного ума словечки так легко, бесцеремонно -
Уменьшительные суффиксы слезливые в сплошной ветрянке, детской порче.
Ах, не так, не так, а этак надо было бы: морозцем под обманчивый
Снег с тобой, бледнея, в темень отступая, быстро целоваться.
Стал вести себя я как красивый юноша: стрижечка, ботиночки; подначиваю
На рискованную болтовню себя, на подвиги, на цитаты из Катулла и Горация.
Ах, не так, не так, и в голосе такие пазухи, пустоты, гнезда акустические;
Лесбия такая сука - обмороков никаких тебе, испарины, мурашек.
Ну, давай поговорим, надышимся единым воздухом, хотя бы все его химические
Чокнутые части на губах подержим розно: вы мои сперва, потом - я ваши.
Углерода шумные палатки, пики легкие азота, есаулов сабельки инертные,
Дальше, дальше... разговор забьется, ощетинившись, в такие пазухи и норки.
Отчего я понимаю так отчетливо всех воробьев античных, их такие смертные
Безнадежные повадки? День высокий оседает на морозные подпорки.
Под покровом, кровлей, крышей, шапкой будем мы под сводами,
Словно мышь и мышка, слушающие шорох близкий в упоенье...
Жизнь проходит поселянкой дальними шальными огородами.
Зимними репейниками звезды тянутся друг к другу в нетерпенье.
* * *
Говорю: лоно твое светло, как серебряные рудники Силезии,
Смех твой рюмочкой вот-вот разобьется, упадет с самого края
Обеденного стола короткокрылым румяным селезнем,
Голос твой павлином вышагивает, на свой хвост наступая.
Вот ты стоишь, непогодой воробья, снегиря, зимородка не пестуя,
Как какая-то забитая с осени волоокая пригородная дача, -
Снега не дождешься, как вызванного позавчера слесаря:
Мало ему посулили, не иначе.
Разве волненье, тревога, досада - не посевы зябкого электричества,
Синей рассадой пронизывающие мои кожные покровы?
Кто еще свидетельствует, что пение в груди наличествует, -
Ну не этих же облаков равнодушные ярочки, козочки, коровы...
И потому меня не волнуют формы, варианты и способы
Инобытия, но все-таки предпочтительней легкое пламя,
Появляющееся незваной особой, плещущей особью,
И его жар, судя по всему, переживаем не нами.
* * *
Офой в прудах
Вспух парашют
Сумерек - взмах
И все зашьют
В смертную даль
Сини плашмя,
Где нежный Брайль
Шарит меня.
Друг мой, ты слышь,
Друг или как,
Вновь посетишь
Тот наш бардак,
Словно А.С.,
Но совпаде-
Ний наотрез
Нету нигде.
Только хорош
Ты, длинношей,
Дней прошлых дождь
В смуте полей.
Под О А У
Ангел ресниц
Гонит в траву
Перепелиц.
Ведь в У А О
Нету, мой друг,
Тени того,
С чем я умру...
* * *
В заведеньице одном – не то в цирке, не то в театрике, не то в курильне
Возле соляного порта утром в день воскресный мне приятель показал
Ради развлеченья совершенно безобидную забаву – новыми не более десятки,
Ощущенье – будто на козловом кране через ленту раскаленного проката переносят.
А всего лишь – ерунда – два на десять величиной и весом – щепоть соли,
Но признаюсь, скользкая зараза, можно выронить, тогда не оберешься
Неприятностей и в грязной подворотне могут и со знаньем дела
Пиздюлей отвесить пять сотрудников внештатных. Но признаюсь, пронесло на этот
Раз, надеюсь, не последний. В общем – срамота и стыд, и нежность и отрада,
Если только угадаешь пять последних букв – греческие две, кириллицею две и одна – не спрашивайте лучше
Выглядит ужасно – в волосне, небритая, от попойки словно бы не отошла на следующее утро,
Правда, теплая на ощупь, мухами засижена и пахнет. Но дойдет до дела, угадаешь, ибо
Страсть и похоть по сравненья с этим – как плевательница рядом с колокольней,
Полной звона, благовеста, голубиной благодати и голубизны в проплешинах бурана, но
Другое время года нынче – то ли осень посинела, то ли две синицы
На карниз уселись – что, конечно же, для этих смутных берегов невероятно...
Есть в стихах у Кузмина одна вещица, но не то совсем, да и не вещь, пожалуй, это,
Благостное ощущенье – то ли голода великопостного, то ли сытости, как будто зубочисткой
Голый нерв в дупле, как птенчика, разбередил и заплакал благодарный, что и хуже
Сам себя бы мог, глубоко окуная. Окунем плывет и Лазарем встает и спать ложится канарейкой,
Только ласковым платком накроют клетку мне грудную, как бандуру гарной песней
О Днiпро широком, и заголосят, как поле с жаворонками, сойками и славками – вот ястреб
Круг обводит, словно мальчик гаснущим бенгальским жаром – ту, ту самую
Блаженную неназванную букву – быстро-быстро, и вот-вот и след и дух ее растает.
Мама! Бабушка! Дружок мой! Дорогие! Что ж это такое...
* * *
"Боинг", выдохнувший "о аллах!" –
Дымом – пиниям в облаках,
Черемухам в белых чалмах,
Ночи, подымающей вуаль
Звезд, – вот чего жаль.
Не дурочку, роняющую велосипед,
Не бульонных кубиков бред,
А сумраком замусоренный лесок,
Кортик луны, срезающий наискосок
Волны волосок.
Амстердамский ночной дозор,
Зарифмовывающий мой позор
В ужасающий кругозор,
Аонид воспаленный хор
Под бессмысленный разговор.
Сингела скол воды,
Сохраняющий губ следы.
Ты мне око лучше лизни
Обмиранием голизны,
Умножением стыдных черт,
Не вмещающихся в конверт,
В тесной рукописи кусок,
В глину, слезы и прочий песок...
* * *
Тянет к мужчинам, брившим в юности на груди глобуса военну карту,
Нудит узнать сквозь астму моих освободителей и фистулу палачей
Трубный молодеющий баритон отца, восходящий из пучин Урарту,
Об устройстве царского ТТ и первомайских победитовых печей.
Тянет глядеть на них в трамвае, в картезианском свете, в бане,
Выруливающих из парилки на большак с шайкой жалоб наперевес,
С ледовитым веником, по брови в мировом холоде, как Титаник,
Помывающих срам своей юности, сгинувшие бицепсы, пробитый пресс.
Тянет тянет понять, как они в прицеле разумели не имущих мора,
Что им ревела тогда простата в подполье молодого живота.
Говорят: ах, писк кутенка, скрип розы ветров, фортка в дали коридора,
Рвота, печиво, слезы, лучшие воспоминания, голая пустота.
И вот я, наконец, говорю полночи с возлежащим на софе этруском,
Внутри него полощется еще теплый пепел, засыпанный по соски,
Это отец мне гудит затуманенным, стеклянным, тусклым
Белым голосом из небытия, со дна траншеи, привставая на носки...
* * *
Послушать шум, как слушают поэты,
Бегущих волн — и в этом умерщвление
Библиотечное мне чудится, поэтому
Скрутиться в строчки не даёт лишь лень им.
Три тыщи тактов сладостных Тристан виагру пьёт
И рыжих завитков не афродизиаки,
И снаряжённый слижет огнемёт,
Как тенор-паводок приносит вещий знак ей.
Когда ты тоже звук трубы и звук како́й-то там
Ещё одной, ещё — и жуткое встревает,
И входит тихая от пенья птиц спокойного
И парасольку лёгких закрывает.
|
|
|
| Янина Вишневская (yanah) |
[Апр. 16, 2012|08:45 am] |
Из блюзов о родине (6)
На смену декораций
Мальчик скажи своему двойнику
с лоснящихся запятнанных детских обоев
для вас обоих всё кончено
я нашла в вас 10 различий
мальчик с профилем роршаха
ты или твой двойник
напоролся на ось симметрии
мне всё равно
но и моя полукровь толчется
в твоих бумажных венах
никак не найдёт себе примененья
и штаны геростратовы
нынче равны во все стороны
им всё равно
несгораемый шкаф
несгораемые штаны геростратовы
занимаются пламенем
с несгораемым полупальто
* * *
Такая безногая ящерица
такая безногая ящерица
здесь слишком тесно
нам обоим не умереть
снова любить его что ли
доставать до самого дна
так любить его так
глубоко это кафель
глубоко этот кафель
вейтесь водоросли
мокни соленый щебень
я фетишистка мама
я фетишистка мама
так любить его чтобы
такой неправильный порядок слов
О какой он неправильный
* * *
Здесь кончается сказка, кончается торг
о тощей коровке, судьбой увлекаемой в лейнстер
Нетрудно сказать, как мало она довольна
вселенная бродит в сложном ее желудке
солнце ещё теплится в пищеводе
а луна уже залила мертвенным светом
полый кишечник, даже не сразу видно -
история свивается по спирали
Роняют плоды пять священных деревьев
псы снуют по залам для церемоний
на пять сторон света уводит своя дорога
Вряд ли это разумно, а всё-таки - объяснимо
в лейнстере нынче лучшая мясобойня
там колбасы сами свиваются в кольца
сам варится портер и сам на глазах темнеет
с ног валит быка и на брачном одре дурманит
пачкает покрывало майя
Скандинавская баллада (2)
Тело чёрного пса
лучше предать песку -
вернётся его хозяин
и впустит в сердце тоску.
Как красив этот пляж!
Восемь спокойных зим
чёрный базальт хранит
чёткий кровавый след.
Смерть изнутри закона
принята тем, кто вне,
кто не утонет в море
и не сгорит в огне.
* * *
содомский виноград сказал "ничто"
не что иное как арабский ошер
он зреет, наливается смолой
чтобы однажды с неприятным треском
исчезнуть в любознательной ладони
чьей-либо, и оставить по себе
дурную кожицу, сухую память
и уж тогда войти в любой горшок
любой горшок, воздвигнутый из пены
морской, сказал "иди за мной на берег"
на бережок искусственного моря
вот море – что ни утро, то дымится
а что ни вечер – стынет живописно
из виноградника не слышно – волны
не видно – или волны или лава
подёрнуты неумолимой рябью
а море – говори ему что хочешь
скажи "солёное" – оно стоит столбом
скажи "сухое" – и оно ложится в ноги
услужливая отмель или осыпь
а лучши мёртвым назови, пусть сдохнет
все раковины – мёртвые, все рыбы
пустые смоквы и содомский ошер
и мёртвое содомское вино
* * *
Вещи стали такими,
какими они казались.
Мир выглядит так,
как ты хотел его видеть.
Реальность кусает за хвост
самоё себя,
дождем размыло глаза,
но это ещё не всё.
Тысячи поговорок,
заговоров, загадок.
Квазижитейский опыт,
замкнутый, как пространство,
и жестокий, как время,
неумолим, как время.
Что он сделал с людьми,
в отличие от вещей!
Кайл Маклахлен выходит из главной роли,
далее следует серия
паронимических взрывов.
За дымовой завесой,
лоскутным костюмом майя -
выдох единый из всех миров.
Прочь от меня, огонь.
Лес
Золотушный снег на фонарном ветру,
рвётся рвысь воровская завеса,
тайно выходят ветки из леса
и садятся в метро поутру.
В первом вагоне у веток и стол и дом,
а во втором пустая баба с ведром.
Закопал на счастье в пустый снег ярлычок,
нечего у контрольных врат предъявить,
тайна прихватывает явну за яйца,
старшина Майоров стоит молчок.
Ветки заходят погреться в аптеку,
воруют презервативы для смеху.
Подвёл снег-"две полоски"-поводырь,
и вот оно холодно, наросло в сердцах.
Ветки мои, простите меня, ко мне!
человек упал и говорит мне - нет,
я не хотел, у меня лицо как срез милионнолистника,
посмотрите мне в рот, лес.
Васька Чертоус
Средняя русская сказка, вросшая голова.
Младшего успокоит мигрень-трава,
а пока попереду старшему отвечать за троих
(на него иногда находит стих).
Зде выходит мама моя, ей всего примерно четыре-пясемь лет,
у неё украл пионерский привет на обед,
крапивный галстук не по фигуре, выступни тхнут молоком,
в чёрном портфеле альбом и краски (это прикол)
это маленький Сталин снимается на шенгенскую визу,
фотограф берёт его немного снизу.
Так и плечи глядятся шире, и глаза ясней
и видней покет-бук в кармане - "Пена дней".
Где мой котик по кличке "Ужас"? Ушёл в запой,
ничего не надо, злой семицветик, Вася, пой,
в простенке выигрышный билет на такси,
на изнанке гашёная дойчемарка, лев кассиль.
Как в степях украины рвётся подводный шов,
подгоняли, меряли, нет - не подошёл.
Дедушку в темряву утянула репка,
молитесь, чтобы она держала крепко.
Молимтися чтобы вода пахнет сырой виной,
Иосиф младшенький Астраханский чтобы Тверской
плачет как бы тряся проросшею головой,
не выдаёт заложников. Вася - пой.
|
|
|
| Олег Панфил (silversh) |
[Апр. 14, 2012|11:06 pm] |
| [ | Tags | | | Олег Панфил | ] |
| [ | Настроение |
| | Отходя от хронологического принципа. | ] |
двойные письма отсюда 3
тут крик стрижей как скрип уключин
лодки, которую отвязывают
лишь на ночь,
да.
что ещё?
военная форма линяла быстро,
как ветер уносит пепел
сигарет.
а кто? успевает пожить
торопливо
пробуя вкус этой речи
бездумной лёгкой
страшной будущей древней
пятая варварская элегия
remake
В прошлом веке
(когда победа пошла
за маргиналами, - их большинство
настояло ,
что человек - не столько венец,
сколько), - в том веке мгла
золотая и отчётливость жестов
ароматных как будто на убыль пошла:
в последней четверти века
стали в духи подмешивать
запах варварских тел, - запах силы
и чистой плоти. Имитация дикости
повсеместно вошла в обращенье.
Может,так
уравновешивались
далеко пошедшие
странности,
подступившие тогда же:
неслыханные ранее голоса
неземных цикад металлических
по вечерам,
порывы пронзительного - просто чума! - запаха:
аптеки, школьной душевой осенью
после покраски и - гари,
будто горело то,
чего не может быть
на этой земле. ( До сих пор не знаю ,
что сгорело.)
что горело? сгорело? этой гари запах -
недавно опять принесло
ниоткуда, столько лет
прошло, столько - от предчувствий
до.
В какой-то древнеиндийской элегии
сказано: мир - это жертвенный костёр Бога,
а люди - топливо для него. Поэтому я
не религиозен.
Собственно, вся так называвшаяся литература -
сплошь элегия.
Слово «элегия» -
на мой отчасти романоязычный слух -
происходит от слова «вязать, связать»,
например: связать верёвкой, цепью.
Я пытаюсь складывать
элегии, развязывающие прошлое,
а не связывающие слова.
Варварскими я их называю
потому, что неизвестность в них может прийти
не столько с окраин,
сколько извне, -
именно туда, как мим, глазами
выпученными
указывал прошлый век
* * *
«цветы на ветру» –
так отчего-то
я перевёл
название книги,
присланной Лидией,
но это все те же
реки которые не возвращаются
fleuves qui s*en vont
в бело-зеленоватой
обложке
со все ещё
не разрезанными страницами,
билингва
rios qui se van
льёт дождь в январе
из сфер разъятых
валит, валит
то что уже
никогда не будет знакомой
музыкой
между
двумя раковинами
музыка тяги -
когда в разрозненных
небесах водах и землях
- между -
слышишь новую
струну
и по ней
- шаг дальше
дальше опять исчезает
и уши снова -
лишь орган равновесия
стокгольмский синдром 2
затерянных городков
жабры
извлекают пространство
из времени.
там на закате -
из золотой
фольги люди,
за каждым – в небе дыра.
как касались друг друга? волнами? чем?
не потеряться! в дорожках
шероховатого винила.
одиночки учат
танцам друг-друга.
мелодия – наручники.
заложники лучшего
учат друг друга
быть вместе
на месте.
свет
ускользает.
в ускользающем свете
глаз твоих – жизнь
не смеётся, смеясь, находит
в каждой мякоти – косточку,
вдалеке – только близь
разлук, и проходит.
* * *
1
мы плывем на обломках
по безбрежной ночи потерь
по глади
именно что без
берегов
крестиком вышитый полумесяц
безбрового глаза миндалина
в снопе лучей
семя тройной хромосомы
и другие основания этики рядом плывут
все острова состоят
из предыдущих обломков
архипелаги из снов
90-х ранних
как ни крути обратно кино
не угадаешь кадр
за которым решено
что важнейшим из всех ч/б
отныне станет
лишь сторчавшаяся охра
2
будто перевели через гугл на
а потом обратно перевели
тоже нах
мы плывем на обломках
if transferred through Google for
and then transferred back
also on
we are sailing from the wreckage
если передается через Google для
, а затем был переведен обратно
Кроме того
парус обломов
утонувшие
в переводе через синие ночи
Oblomov sail
взвейтесь кострами
3
не тревожься – каждый доберется
до острова
необитаемого
в сердце своем,
но вернувшись - что? мы будем рассказывать
не другим
а себе
каждый вечер еще тридцать лет подряд
что останется? что сбережется? чем сердце утешится?
твои отцы были корабельными плотниками
вспомни точки крепления остова
вспышек лучей от обломка к обломку
на чертеже между линиями – годы
кофе эфиопия
ну да, и я хотел бы, братка, сочинять
не только понятное для гиперактивных
детей за 40
с синдромом дефицита внимания,
и не для самопоражаемых в правах
ценительниц прэкрасного
с глазами чистыми спитыми
эпохи высокого Совка,
не для только гениев,
с невысоким трепыханием крылышек
из-за перевеса яиц,
но и для
поднявшихся, как говорится, и крепко
ставших на ноги блядей с цианидом жалости в глазах,
для вальяжных рекламщиков в оперенье понтов,
одинаковых от и до самых до окраин,
для всех менеджеров, продавщиц, правильных полупокеров в черном соку,
трахающих друг-дружку за скидки, бонусы, подворованный
у хозяев (они сюда не ходят) товар
и за шашлыки с танцами и показом тату,
и для бывшего кардиолога, торгующего кофе на базаре, -
для всех, да.
для этих прекрасных людей
я хотел бы именно сочинять,
а не каталогизировать.
сочинить, что там – и потом –
ни рая, ни ада,
а только - это кафе
с шоколадно-глянцевым потолком,
золотые блики дорог и распахнутых дверей
и дальше – все тоже открыто,
прохладны струны небес,
и всем нам,
всем-всем – пора собираться,
все только будет,
и сильный будет, и подлый будет,
но кто-то еще – кажется,будто
кто-то еще придет,
кто-то должен успеть к нам
до последней чашки «эфиопии»
в этом кафе
в клетке грудной
|
|
|
| Илья Оказов (1/2 umbloo) |
[Апр. 12, 2012|08:59 pm] |
| [ | Tags | | | Илья Оказов | ] |
| [ | Настроение |
| | Отходя от хронологического принципа. | ] |
* * *
Опять над Эльсинором полночь бьет,
Опять на башне смена караула,
И лишь слова пароля по-норвежски
Бросают часовые сквозь туман.
Глядит в огонь угрюмый Фортинбрас,
И жесткими углами жестяными
Топорщится лицо: вчера повешен
Горацио - он слишком много знал
На кладбище, на мраморные плиты,
На каменные латы, крылья, складки
Стекают струи серого дождя,
И призраки покойных королей
Прижизненные обсуждают счеты
И по привычке говорят по-датски.
Предатель
Спасибо тебе, Ликомед, что согласился принять меня
на этом маленьком острове. Я знаю, чего тебе стоит
приветить пришельца из ада. Никогда я не обольщался,
будто имею много друзей – я все-таки царь Афинский,
а царь может только быть счастлив, если имеет хотя бы
одного настоящего друга – а одного я имел, но он остался там.
Все остальные, когда я стучался в их двери или ждал у ворот,
смотрели полуиспуганно, полунедоуменно, и глаза наливались стеклом:
то ли они боялись, что я призрак, то ли страшились,
что я буду просить очистить меня от греха,
то ли просто не понимали, как это получилось, что афинский Тесей,
совершивший в жизни, конечно, немало предосудительного,
верный своим побратимам, обуянный гордыней
и, как и следовало ожидать, в итоге пришедший к греху –
первый раз в этой жизни нарушил свою присягу и предал свои Афины,
обрек их веселому пламени факелов Диоскуров –
и это действительно трудно понять. Им я даже не объяснял,
но тебе сегодня – попробую. И заодно – себе.
Конечно, не все. Рассказать, чем был для меня Перифой
и чем для него был я – это мне сейчас не под силу,
сейчас, когда и его я предал. Он был моим двойником,
был тем, кем стал бы и я, если бы не Афины,
если бы Минотавр был обычным чудовищем,
а не тайным оружием враждебной великой державы.
Но проклятие умирающего в сплетении Лабиринта
обрекло меня вечно служить величью родной страны,
стать царем, стать рабом своей власти – и в Перифое любил я
собственную свободу, несужденную мне.
Ты знаешь, наверняка, как умерла моя Федра,
злополучная копия той, первой, венчанной звездами:
конечно, я приказал перекрыть все каналы слухам, но это царям неподвластно –
они расползались по свету, как мохнатые змеи,
обрастая неотвратимо нескончаемыми подробностями,
словно пестрым и жестким мехом –
и теперь я знаю, что слухи обычно правдивей правды, так что оставим ее.
Я сжал зубы и вытерпел потерю жены и сына, занимаясь державой и младшими,
но когда через несколько лет чахотка свела в могилу
молодую жену Перифоя – полуженщину-полуребенка, отбитую у кентавров, -
как мог я его утешить? Он грыз свою смуглую руку
и хрипел, сплевывая кровью: «Видно, боги нас ненавидят,
если, словно кентавры, крадут у нас жен!»
Как мог я его образумить,
когда глаза его вспыхнули, как у фессалийской колдуньи,
красно-лиловым огнем, и он медленно произнес:
«Значит – мера за меру. Значит, и мы должны
похитить их дочерей и жен. Или в мире нет справедливости?»
Что мог я ему возразить? Он был почти безумен,
но никакое безумие не отменяет клятв – а мы поклялись быть вместе.
И все, что сумел я сделать – это вспомнить, что в Спарте живет
Елена, сестра Диоскуров и, говорят, дочь Зевса,
но, по крайней мере, она не была супругою богу – может быть, это выход?
Он мне не возразил, и вот мы собрались в путь,
через Аттику, через Истм, мимо гудящего Аргоса и еще беззвучных Микен.
Диоскуры нас не страшили – нет, не по кощунственной дерзости,
просто мы с Перифоем знали, что непобедимы вдвоем,
что и мы – близнецы, взращенные в разных утробах,
но так же в часы испытаний единые словом и делом –
а ведь в этом и заключается тайна побед Диоскуров.
Она танцевала у храма той богини, что чтил мой сын,
десятилетняя девочка, прекраснейшая на свете, но не нужная мне –
и способная заменить Перифою его богиню:
я догадался об этом по тому, как его рука
напряглась под моими пальцами. Девочка окончила танец
и посмотрела на нас фиалковыми глазами, длинными и безмятежными –
и в этих глазах внезапно промелькнула странная тень,
которую я, глупец, не истолковал и не понял, -
а она сама подошла и взяла меня за руку молча,
и хотя за другую руку ее так же взял Перифой,
но он почуял в ней только то, что она прекрасна, а это
еще не все. Лишь в аду он узнал, какая судьба предстоит ей на этой земле...
и я, разумеется, тоже: ты же знаешь, я не пророк, -
но когда мы шли к кораблю – два мужчины и между ними
десятилетняя девочка, кажущаяся выше обоих, -
я уже чувствовал тайну, которая в ней сокрыта, уже чувствовал рок
всей Эллады, которым беспечно играет она, словно куклой,
который мы можем сегодня отнять и сберечь от нее (так мне казалось)
Потом, под землей, я понял, чего боялся тогда,
а сейчас расскажу и тебе: это ничего не изменит, потому что ты не поверишь,
но через несколько лет – точно не знаю, сколько –
Елену снова похитят, и снова вспыхнет пожар,
но на этот раз в нем сгорят не Афины, не Спарта, не Троя,
а все наше время, друг мой. И не в человеческих силах
этому помешать, да и не в силах богов –
потому что убить эту девочку не смогут ни люди, ни боги,
ни даже то новое время, что родится на смену нашему в клубах багрового дыма.
Тогда я не знал еще этого так, как знаю сейчас, но что-то уже почуял –
и все же тогда мне казалось важнее спасти от греха Перифоя,
самой насущной задачей было отдать ему девочку, не обидев его.
Он, как всегда, угадал мои мысли, сдвинул прямые брови
и ответил непроизнесенному: «Я не могу ее взять – хотя и желал бы, ты видишь.
Но то – добыча общая, и только жребием можно решить, кому ей достаться»
(он тогда не заметил даже, как двусмысленно это «кому ей» –
все-таки фессалиец, а не афинянин. Впрочем, это неважно).
Ветер вдыхал в наш парус малиновый воздух заката,
солнце прятало щит свой за горы, чертило пурпурным лучом
дорожку к нашему борту по неторопливым волнам,
и девочка, сев на корточки, следила, как мы бросали
кости на мокрую палубу.... и улыбнулась довольно,
когда они мне присудили ее – как будто заранее знала
каждый их поворот на лету и каждый стук по доскам.
Перифой глубоко вздохнул, словно хотел собраться
с силами, чтобы отбросить свою пустую надежду (и мою, и мою!)
и сказал: «Что ж, теперь я должен найти другую – и уже знаю, кого».
Он не договорил, но я тоже понял, о ком мой двойник подумал –
о подземной царице, змеиной супруге Плутона, о новом ее похищенье –
странный способ самоубийства, не правда ли, Ликомед? Но такие они, северяне.
Когда мы сошли на берег (и теперь ее вел только я,
словно его рука уже пахла загробным тленом), я сказал: «дай мне день,
ты знаешь, что я не коснусь ее, прежде чем мы не окончим наше общее дело».
Он кивнул, и мы разошлись, не сговариваясь о сроке
и месте встречи – мы знали их одинаково хорошо.
Молчаливая девочка равнодушно смотрела, как уходил мой друг,
а потом подняла на меня извилистые глаза и спросила: «Куда мы пойдем?
Давай похищай меня дальше – мне это нравится, царь».
Я не оставил ее в Афинах – хоть именно в этом меня обвиняли, -
я отвел ее на Пелион, к Хирону. Был жаркий день,
тропа круто бежала в гору, но этот странный ребенок шагал быстрее меня,
и за долгую эту дорогу она не сказала ни слова. И я ничего не сказал.
Пещера Хирона была на самом верху горы,
мы медленно поднимались, и колкие стебли травы
хлестали по голеням ласково и почти что шутливо,
как будто заманивая, как будто дразня. И стрекот цикад
становился все тише, пока не умолк совсем в свежеющем сером воздухе.
Мимо нас пробежал олень, потом с неожиданным свистом,
как окрыленный камень, не желающий покориться незримой петле пращи,
пролетела темная птица, задев крылом по лиловым и желтым цветам.
И с каждым шагом сгущался сумрак – но не застилал глаза,
а клубился, как дым, и мне виделись в нем десятки черных триер,
девушка на алтаре, схватка бесчисленных полчищ,
черные великаны и деревянный конь выше ворот городских,
объятых беззвучным пламенем – и в смутных этих картинах,
соединяя видения, словно стержень сквозной, стояла моя Елена.
Потом рассеялся дым. Мы были перед пещерой,
а Хирон, огромный, седой и косматый, копытом сминая кустарник, нам вышел навстречу.
«Здравствуй», - сказал я ему, и он чуть кивнул головою,
глядя на девочку из-под седых бровей, как солнце из-под облаков.
«Я привел к тебе, мудрый Хирон, - начал я, чуть запинаясь, -
Елену, дочь Зевса из Спарты. Приюти ее у себя, сбереги, пока...» – я смутился
и умолк, а Хирон ничего не ответил, лишь молча смотрел на нее.
Как всякий афинянин, с детства привыкший владеть словами,
я был чуть раздражен потерею этой власти, высшей, чем власть царей,
и продолжил поспешно: «Не мне тебе объяснять,
что мне уже не вернуться оттуда, куда я уйду,
и что в этом ребенке таится еще непонятное мне –
а тебе, наверное, лучше, чем кому-либо здесь, на земле, -
проклятие нашему времени, нашей Элладе, всему,
что мы называем «нашим» – ты понимаешь меня?» Он снова молча кивнул.
«Укрой ее в этой пещере – спаси от жадного мира,
а мир – от нее; не могу объяснить тебе этого страха,
этого зыбкого ужаса, цепенящего мое тело, мои мысли, сердце и душу,
когда я заглядываю в длинные эти глаза, но ты же знаешь, о чем я –
помоги!» Он взял меня за руку и подвел к пещере – Елена
не шелохнулась, скованная его повелительным взглядом –
единственным в ее жизни, наверное, властным приказом оставаться на месте.
В пещере на куче ветвей спал шестилетний мальчик,
крепкий и светлый; волосы рассыпались по листве, брови были нахмурены,
а от тела его дышала такая же сила, как от Елены – конечно, не та же, но равная той.
«Это Ахилл, - произнес кентавр тихо, чтоб не разбудить, -
это тот, с кем твоя Елена никогда не должна увидеться,
потому что ты знаешь, Тесей, что может тогда случиться, но даже не представляешь,
какой у них должен был бы родиться сын;
даже я не могу представить, но твердо знаю: такого
нельзя допустить, потому что такого быть не должно.
Все имеет предел – так решили даже не боги,
А те, кто раньше богов. И каждый этот предел сам должен себе положить.
Когда родились эти дети, наше время себе положило предел, это неотвратимо.
Я не успею увидеть конца – хоть я и бессмертен.
Ты тоже едва ли увидишь – но раз уж пришел сегодня
и привел Елену к Ахиллу – тебе эту возможность дадут,
а дальше – воля твоя. Теперь прощай. Уходите».
И я покинул пещеру, за руку девочку взял и увел с Пелиона,
А в спину меня толкало беззвучное эхо хироновых слов.
Дальше я не имею права рассказывать так подробно,
но все-таки, раз обещал, попробую объяснить, как совершил Тесей
свое двойное предательство. Мы встретились с Перифоем
на мысе Тенар, близ ущелья, ведущего в царство Плетона –
недалеко от Спарты, и девочка была с нами. Перифой на нее не смотрел,
он уже видел ту, другую... «Послушай, Елена, -
сказал я ей, как сказал бы дочери (у меня
никогда ведь не было дочери – может быть, в этом все дело?), -
сейчас я должен уйти. Постараюсь вернуться к тебе, но, вероятно, не скоро.
Тебе со мною нельзя. Ступай домой. Это близко. Ты поняла?»
Она кивнула – и как я мог знать, что она поняла неверно?
Но и как посмел забыть ее же слова: «мне это нравится, царь»?
Просто, наверное, мне тогда было даже не до нее6
мы с Перифоем шагнули в ущелье – в ногу, как Диоскуры –
и ступили во мрак. Не могу тебе описать, что там было –
все и ничего, этого не передашь.
Бесплотные дымные птицы задевали нас по лицу,
добрые белые воды струились с белой скалы, но были нам запрещены,
невидимые колонны кружились, точно сполохи,
неразличимый свет щекотал нам потные груди, и ледяное время,
словно черной волной, омывало нам пальцы ног –
и мы шли по времени вброд, не в силах ни думать, ни чувствовать,
пока не очнулись в палатах со стенами из шумов, скопившихся за века.
Перед нами стоял Плутон; и, как ни странно, мне
показалось знакомым лицо его – не по статуям, не по снам,
иначе – и тут я вспомнил, что Хирон его брат. «Садитесь, -
промолвил бог, указав нам на каменную скамью, -
вы мои гости. Вас угостят, а когда мы окончим трапезу,
я выслушаю вашу просьбу».
И мы не смогли отказаться и опустились на камень –
и в то же мгновение нас оплели железные змеи,
холодные и могучие, как проклятия прошлого, и невидимые для глаза,
как тугие канаты, свитые из ветров – и мы не смогли подняться.
Плутон посмотрел на нас и даже не улыбнулся, наблюдая наше бессилье –
Повернулся и вышел. С тех пор я не видел его. Мы остались вдвоем
Слушать былые пророчества и будущие легенды о Тесее и Перифое,
о Великой Войне и обо всем нашем мире,
который уже подходит к последнему рубежу, назначенному себе.
Потом мне сказали, что я там пробыл семь лет,
Мне приходится верить на слово – там ведь не такое время.
Знаешь, чего я боялся больше всего под землею? Ты это должен понять.
Мой отец Посейдон подарил мне когда-то давно,
в юности, три желания, и два из них я истратил:
первым была победа над минотавром, вторым –
о нем не стоит сейчас, это касалось сына, которого я убил.
Третье желание мне оставалось. И все эти годы во мраке
я должен был постоянно не давать себе пожелать
выйти оттуда – ведь я не мог вывести Перифоя и не мог его бросить там.
До сих пор не могу решить, пожелал или нет. Не знаю и боюсь проверять.
Перифой уверен, что – да. А раз так, то уже неважно.
И так продолжалось, пока до нас не донесся странный
запах – полузабытый запах плоти, шерсти и камня, и в гулкую нашу тюрьму
внезапно вошел Геракл – прежний, живой, могучий, усталый и добрый.
«Извини, что так долго пришлось меня ждать, - сказал он, -
ты же знаешь, я не хозяин себе. Вставай, ты свободен –
я договорился с Плутоном. Ну же, Тесей – вставай!»
И я почувствовал, что невидимые оковы исчезли, и я могу
подняться и выйти с Гераклом на эту высокую землю,
снова увидеть солнце, услышать прибой, ощутить
колючий песок под ступней и воду на языке... нет, этого не объяснить!
Но в ту же минуту пронзил меня страх, что я истратил желанье –
а истратить его я мог лишь на одного себя.
«А Перифой?» – спросил я, уже угадав ответ. Геракл покачал головою:
«Он должен остаться здесь. Это даже не воля Плутона –
это воля его жены». – «Тогда и я с ним останусь», -
сказал я и вжался плотнее в скамью – уже без оков.
Геракл не стал уговаривать – он меня понимал, и собрался уже уходить,
Но вдруг опять обернулся ко мне: «А знаешь ли ты, Тесей,
Что с твоими Афинами?» И тут мне сделалось страшно так же, как миг назад,
Потому что Афины были так же дороги мне, как и мой побратим.
«Их сожгли Диоскуры, - хмуро продолжил Геракл, -
вызволяя из плена сестру. Твой дом стерт с лица земли,
твоя мать ими продана в рабство – а сами они уже боги
и не скажут, куда. Твоя страна теперь беззащитна.
Решай сам, что ты должен: идти туда или остаться». –
«Но как это вышло? – спросил я. – Ведь Елены в Афинах не было!» –
«Была, - возразил Геракл. – Она утверждала, что ты сам отправил ее туда».
И только тогда осознал я, как она меня поняла,
что сочла своим домом, куда я послал ее. Разве мог я подумать,
что эта девочка так любила свои похищенья, что дождалась корабля
и вернулась в Афины, которые стали домом и для нее!
Разве мог я подумать? Не знаю. Не знаю, но я был должен
Подумать. Я предал свой город. Я сам сжег мои Афины,
ты понимаешь, нет, ты понимаешь меня, Ликомед?
Я был в неоплатном долгу перед своей страною –
и, погубив ее, должен теперь был ее возродить.
И я встал, и вышел с Гераклом, не обернувшись назад –
но презрительный и холодный взгляд моего побратима чувствую и сегодня.
Я вышел с Гераклом, вдохнул соленый воздух земли,
подставил лицо лучам и заплакал третий раз в жизни.
Когда я снова смог видеть, Геракл уже удалился вместе с трехглавым псом –
он был моим другом, но дело было важнее меня, и он знал, что я это пойму.
Я встал с земли и, шатаясь, пошел на север. В Афины.
Через родную Аркадию, где меня мать кормила (но и ее я предал),
через Истм, где впервые почувствовал свою силу –
в Афины, в Афины. И вот, наконец, я вернулся в Афины.
За эти шесть лет полгорода уже успели отстроить.
Было странно идти по улице, которую знаешь с детства –
и вдруг замечать, что она ведет совсем не туда, куда прежде,
или просто вдруг обрывается – и дальше одни развалины.
На меня смотрели со страхом, как на призрака. Убегали,
прятались и потом, скрываясь, глядели вслед из-за ставен –
и чем лучше они понимали, что это действительно я,
тем больше страх в их глазах вытеснялся глухою ненавистью
к предателю, к разрушителю их – главное, их! – Афин.
Я брел по разбитой дороге к Акрополю, и надо мною проклятья вились вороньем,
плотные и живые, словно в царстве Плутона.
К сыновьям меня не пустили – если честно сказать,
их глаз я боялся больше всего: их-то я предал дважды,
оставив невольно с Еленой, как Ипполита с Федрой,
и швырнув под мечи не раздумывающих спартанцев.
Вход загородила стража – и хотя я мог разметать
этих латников с копьями одной рукой, но теперь не посмел – не имел я права
руку поднять на тех, кого предал вместе со всеми.
Навстречу вышел правитель, наместник моих сыновей
(ведь им еще нет шестнадцати даже сейчас). Я знал его
как дельного человека, любящего Афины и преданного стране.
Когда-то он вместе со мною плыл на Крит, к Минотавру.
«Уходи, Тесей, - произнес он трудно и медленно, словно ворочая камни. –
Я не могу обещать тебе безопасность в Афинах,
я не могу считать, что и они в безопасности,
раз в них находится грешник против богов небесных, земных и подземных.
Один раз ты предал нас. Если в тебе осталось
Хоть сколько-то от того Тесея, которого мы так любили – уйди». Я ушел.
Я был уже не нужен ни им, ни другим, ни себе.
Я слишком много узнал там, под землей и земле меня тяжко носить.
Я обошел всю Элладу – не в поисках очищенья,
как считали мои давние гостеприимцы, замыкая свои ворота:
просто сравнивал свою память с тем, что на самом деле,
и все больше мне становилось ясно: я здесь чужой.
Только к Хирону я мог бы прийти. Он бы понял меня...
Но бессмертный Хирон уже умер.
И к тебе, Ликомед, я явился не за очищеньем и не за приютом –
Только чтобы сказать: скоро к тебе пришлют
На воспитанье подростка. Его будут звать Ахилл.
Я знаю, он станет тебе дороже, чем был бы сын,
и прошу об одном: через несколько лет вся молодежь соберется
в Спарте – просить руки той девочки, уже взрослой.
Не пускай его в Спарту, прошу тебя. Может быть, он и не захочет,
но на всякий случай – прошу. Он послушается – ведь он тоже полюбит тебя.
А сам я его не увижу. Сейчас поднимусь на скалу
и вернусь к моему отцу – не потому, что хочу избежать наказанья раскаяньем
за свое двойное предательство; не потому, что надеюсь
встретиться с Перифоем – мы не узнаем друг друга;
а потому, что я не хочу воспользоваться возможностью,
предсказанной мне Хироном, и увидеть, как кончится мир,
этот мир, наше время.
Я, Тесей, потерявший двух жен,
убивший сына, предавший друга, сгубивший свою страну,
побывавший в аду, уже ничего не боящийся больше – этого я боюсь.
Кажется, я один: все остальные – и те, кто увидит предел – его не узнают,
Не успеют и не сумеют заметить, что все изменилось.
Им повезло, они не были там, откуда пришел я,
и не знают, что это такое, когда кончается время.
А я – знаю, и кары страшнее никто не может придумать,
но она справедлива.
Прощай, Ликомед. И прости, если сможешь, а сам я себя не прощу.
( Читать дальше... ) |
|
|
| Иван Ахметьев (ayktm) |
[Апр. 10, 2012|10:21 am] |
* * *
иди
путем обид
* * *
сколько лиц
ты не заметил
из-за ног
сколько ног
ты не заметил
из-за книг
книги
ноги
* * *
я обязан указать
сколь многим я обязан
вам
и вашим указаниям
о моих обязанностях
* * *
не "что делать?"
а как достичь состояния
когда это ясно
для этого надо ничего не делать
<последняя строка должна быть перевернута, как отгадка>
* * *
(это такие штуки
которые вроде как
ни для чего не нужны
а только просто
чтобы знать
что они есть)
* * *
вот как у нас темнеет
славно
и долго светло
буквы на белой бумаге
cловно
становятся ярче
* * *
(чтоб не порезатьcя)
нужно так нежно
* * *
я есть поэтому ты есть
ты есть поэтому я есть
поэтому я есть ты есть
поэтому мы ели были
поэтому мы есть мы были
мы будем потому что есть
мы ели были и любили
мы будем есть любить и быть
едим поэтому мы будем
мы любим потому что есть
поэтому мы будем есть
любить чтоб было потому что
чтоб потому что было любо
любовь есть потому что есть
есть потому что быть любить
что потому что жили были
живем и дальше будем жить
мы любим потому что люди
живем поскольку люди есть
что почему не знают люди
живут поскольку были есть
живут не тужат раньше жили
и так же будут дальше жить
жить не тужить я рад что пожил
и буду рад еще пожить
* * *
молодой поэт
это поэт
которого мы
ещё помним
молодым
* * *
закат депрессия
что может быть прекраснее
* * *
– Ваня, ты меня любишь?
– Если я скажу нет
ты будешь думать
что тебя никто не любит?
* * *
они то хорошие
то плохие
и очень страдают
от раздвоенности
|
|
|
| Ольга Зондберг (hmafa) |
[Апр. 8, 2012|07:54 pm] |
* * *
Сухие коренья отравленных ведьминых трав
В позоре подзола у заводи оцепенелой,
Где некогда, прозу морального права поправ,
Сестрица Аленушка братца Иванушку съела,
Посланница ужаса, морок на месте пустом,
О стену зеленый горох, о порог чечевица.
Аленушку-ведьму поймали и били кнутом.
Слеза живописца упала в ладонь очевидца.
Литые младенцы ходили во тьму по грибы,
Карабкались с ветки на ветку, безжалостно плача.
Не пей из дырявых следов ни воды, ни судьбы,
Иначе козленочком станешь, до неба доскачешь,
Да там и убьешься. Коса золотая блеснет
Сестрицы Аленушки, будь она трижды неладна,
Герой обернется ребенком и сразу уснет,
А зверь подземельный очнется - беги, Ариадна.
* * *
Укромный угол. Нора-дыра.
Тропинка. Листья. Песок.
Деревья серы. Скрипит кора.
Надрез. Березовый сок.
Чего бояться? Живи, дыши.
Стволы – стройнее лучей.
Там теплый дом, малыши в тиши.
Ты чей, звереныш? Ничей.
Увидел многое, выбрал дно.
– Но, падая, оглянись –
Внутри к окну подошло окно
И тоже прыгает вниз.
Погони нет, и петляет след.
Растешь, береза, молчишь,
А сверху – свет. Мне тысяча лет.
Я очень старая мышь.
Письмо в город Е.
Маской вообразить себя, белой костью:
через тринадцать будет, мол, тридцать семь.
Есть города, куда приезжают в гости.
Есть города, куда бегут насовсем.
Ваш из каких-то третьих. За утешеньем
ехать смешно и лень, а другой судьбы
поиски не нужны уже. Быть мишенью
стрел вдохновенья – если бы, если бы.
Если бы не беспомощность тет-а-тета –
ближе не получается. Очень жаль,
что окрылить легко, но кого-то, где-то.
Птица из рук не в руки летит, а вдаль.
Есть города, откуда никто не пишет.
Скоро очнусь, приеду, увижу вас,
есть города, куда не боятся мыши
тихо войти, где флейта играет вальс.
На ветке
Раньше такого не было никогда.
Как бы вам объяснить? Или (не) уйти,
(не) признаваясь в (не)со-признании
правил, законов коррозии? – ваша среда
(не)агрессивна все же. (Не) верю в (не)-
стойкость, подскажете, старых, и новых, да,
тоже, простите за выспренность, откровений,
то есть хотите верьте хотите не:
вот о термометре – столбик памяти всей.
Вот эклогически чистой воды ручей,
где утонул венок из свежей земли.
Клювом живи живи и терпи терпи
пытку на ветке кованым серебром.
Аня Анна Анни
аня в последнем классе частные дисциплины
вечерние огоньки блуждающие чем свет
родители аня как у тебя дела в школе
сегодня была мерология речь о свободе костей
аня закрыла глаза и внутренним зреньем
загляделась на свой расплывчатый остов шепча про себя
эту косточку я называю анной
анной Красной Луной
анна писала письма кому попало
анна писала Ты с высокою перекладиной
анна всегда ошибалась в одних и тех же словах
анне пришел снисходительный умный ответ
Красной Луной называю косточку анной
аню три дня не вызывали к доске
на лестнице аня придумала три исторических слова
révolution rêves révélation
зал для занятий гимнастикой был переполнен
аня взялась за канат но времена не те
вечерние огоньки белая невесомость
аня укуталась в шубу до потепления рук
в подземке аня спешила ей защемило плечо
состав застучал дук дук и тоннель его ам ням ням
анни написала почти никто не готов
пожертвовать чем-нибудь ради доброго дела
в юности наша анни была излишне застенчива
но сильно продвинулась и теперь непонятна
анна Красной Луной вышла из подземелья
аня ты кто ученица одиннадцатого а
а экскарнация это давно устаревший
забытый прием рисования тел на ветвях
Поплавский
Он спит в кафе, держась за край стола.
Во сне снимает кепку, и сонливо
выводит на стекле «lumière astrale»
железной кистью с грифельным отливом.
Запоминает беглую строку
«Какой поэт не любит гладить кошек»,
и забывает эту чепуху,
когда идёт гулять и видит лошадь.
Разглядывает мелкие черты
лица на аверсе монеты мелкой.
Устав до наступленья темноты,
ложится на спину и на скамейку,
не зная, что поверхность холодна,
что мимо едет девочка в дормезе,
и ей от нетерпения и сна
темно дышать, как яблоку на срезе.
Из цикла Семь часов одна минута
насекомая куколка сэй сёнагон
прыгает на колени и обратно
из-под экрана пока мы смотрим
последний фильм Кар-Вая
в воскресенье вечером в начале февраля
иногда она успевает шепнуть
что там у них радует сердце
и что наводит уныние
малышка в комбинезончике у Чистых прудов
с серьезным видом
несколько раз
стукнулась лбом о скамейку
когда расступится лед
кораблик опять в свой старый свет увезет
всего лишь растение арх под маркой обещанной древности
обманутый блеском коньков хитростью детских глаз
раз мгновенье два мгновенье
после неведения прежде невнимания
белые птицы на проводах и деревьях
сладкие красные яблоки упруго ударяют в снег
* * *
если фото то без вспышки
если тьма так тьма
челожизнь от челокрышки
ждёт-пождёт письма
антивозрастным уходом
бутерброд лица
ровным слоем год за годом
покрываецца
только спросишь кто все эти
и куда туда
и никто тебя не встретит
больше никогда
|
|
|
| Тимур Алдошин (timur_aldoshin) |
[Апр. 5, 2012|10:13 am] |
* * *
Смерть, мёртвая, как лодка в камышах,
которую забыл заткнуть хозяин, –
она уже не стоит ни гроша,
ей нынче имя новое сказали.
Цветное имя, темное, как сон…
Оно – тугой воды больной избыток.
Его шерстит и шьет со всех сторон
Ночная ночь, читающая свиток.
Его готовят к тайне ремесла
стать челноком для растворенных в Смерти,
для тех, кому во мраке нет числа,
кто стал дождем вселенской круговерти.
Их всех ей предстоит перевезти
на новый берег сотворенной плоти,
на новые слова перевести
их смутный шепот, найденный в полете.
Задача Смерти – перелицевать
изношенность оборванных пальтишек,
умыть, одеть и перецеловать
разбросанных по станциям детишек.
В вокзалах этих страшный беспризор,
зал ожиданья переполнен плачем,
и прыгает под лавки, как Трезор,
ища хозяйку, мокрый глупый мячик…
Вот так и ты, когда перешагнешь,
как эта лодка, через жизни шлюзы,
пойдешь в дозор, и чей-то нос утрешь,
раздашь паёк и теплые рейтузы.
Дежурить возле кухни полевой,
со всех концов к огню сбирая души –
пока не пропоет над головой
сигнал подъема в море и на суше.
* * *
На улицах лежит мороз, как тать,
что ношу взял впервые не по силе,
и жалко бросить, и не может встать,
и бросил бы, да словно подкосили, –
всё глубже, глубже пропадает в сон,
торжественный, как Иже Херувимы,
что на полях России спит не он,
а он – не тот, проклятый и ловимый,
а мамин мальчик с сетью нитяной,
с перепелами, в новенькой рубахе,
так пахнущей обновой и весной,
и в баньке спят до полночи все страхи.
Лежит мороз, а скоро быть весне.
Придет весна, и старого не станет.
И мальчик, раскидавшийся во сне,
ночные страхи утром не вспомянет.
Придет весна, и выбросит ключи
от царствия ненужного земного,
когда умрет мороз, как тать в ночи,
в цветной рубашке, пахнущей обновой.
* * *
"Голова пса". Автор погиб с помпой,
пытаясь, в числе других, местный залить вулкан.
Предположительно, изображенье Бога.
Материал: пепел, обсидиан.
Се сукин сын. Больше сказать не в силах,
экскурсовод в спазмах бежит к ведру...
Город заснул, хлопьями слов засыпан,
листья страниц корчатся на ветру.
* * *
Выставка-продажа сыра.
В робких личиках мышей –
ожиданье казней, ссылок,
обещанья ворожей.
Святость. Плач Отца и Сына.
В небе мертвые коты.
Жутко, празднично и сыро
в ожидании Звезды.
Жутко, прянично, и враки.
Не дают, ну, не дают.
В кронах сгрудившись, собаки
без пристанища поют.
Мрак. Тепло. Тревожно. Сыро.
И прочтут – сейчас, сейчас! –
о чудесных свойствах мира
новорожденный рассказ.
* * *
Императрица празднует брачную ночь.
По всей стране флаги, никто и не думает спать.
Мы в воздух с тобою бросаем
 шуршащий тугой серпантин —
мы празднуем Вечность,
мы счастливы будем опять.</p>По всей стране Вечность,
все пьют земляничный крюшон,
и чепчики ловят,
и в небо бросают опять —
всё будет Любовью,
всё будет у нас хорошо —
поэтому в небе салюты,
никто и не думает спать. Лови, Иоланта, на счастье
цветной серпантин,
в салютное небо
бросай, как снежки, амадин!
Они возвращаются, видишь —
теперь полетим. Туда, где Сиянье,
Туда, где Господь Победил.
* * *
Все предметы в квартире скосились в Ту Сторону, Где Ты:
пОлки рвутся к тебе, как объятые Зовом полкИ;
даже платья в шкафу, от тоски, что тобой не надеты,
пустотой рукавов вторят тёплым изгибам руки.
И вода, для тебя так умевшая ласково литься,
сносит краны в отчаянье: что, мол, кого-то жалеть?
Так же рушится люстра, на чьи-то ненужные лица
не имея желания, их освещая, смотреть.
Дом, покинутый смыслом, трепещет, как стрелка компАса,
ищет полюса в мире, где ты королевой зимы
затворилась в дворце… И уходит, как Стэнли в пампасы,
чтоб найти Ливингстона, душа, потерявшая «Мы».
То вдруг щёлкнет замок, то буфетная стенка, то чайник
прокряхтит стариковски: «Оставила…» Нет тишины
в напряжённом, как жилы, орущем, надсадном молчанье
мёртвой радиоточки перед окончаньем войны.
|
|
|
| Татьяна Скарынкина (skarynkina) |
[Мар. 26, 2012|08:30 am] |
ПЫЛЬЮ ПАХНЕШЬ ТЫ
Костры и фары
утренняя сырость
— Который час?
— Пора вставать без десяти
.Мария хмурится
Мария собирает ранец
пробор на беззащитной голове благоухает
песком и пылью остывающей рекой.
СВЕРКАЯ СЕРЕБРИСТО-РОЗОВЫМ ХРЕБТОМ
Никакие вы мне не родители
.на самом деле дядюшка Клепацкий
поймал меня в реке и выпустил в стакан
— трехлитровую банку
— ванную
— железную ржавую бочку
— мировой океан
дорогие папа и мама
я быстро плаваю
сверкая серебристо-розовым хребтом
и животом переживаю
как там девочка-дочка
ворочается ночью во сне
или кожа ее
шелушится уже на спине?
ЗИМА ПОЧТИ ОКОНЧЕНА
Зима почти окончена
а можно я посплю
они сегодня видели такую чепуху
разматывали марлю и вырос великан
из крошечного свертка
навстречу потолку
.а можно мне поспать
ведь все когда-то спали
я тоже так хочу
к рассвету подмерзает
а в полдень по проталинам торопятся-бегут
с печеньями и тортами из дальней стороны
коробочки от чая отчетливо видны
невинные продукты
отчаянной поры
.охранные бумаги припрятаны внутри
покуда не покажутся
заставы и посты
подъемные мосты.
ДВИЖЕНЬЕ ДИКОЙ УТКИ
Тебе не видно но оно
там есть
движенье утки в зеркале обездвиженной реки
.совсем иначе пускаются в путь обреченные
они без намеренья авантюристы
дольше остальных Офелия держалась
почти что с нуля открывала и смазывала дверцы мая
соловья заводила нержавеющей ручкой
коллекционировала песни предков самой глубокой матрешкой живота
.теперь не видно в темноте под толщей обездвиженной воды
но оно там есть
течение
утки редко гуляют в этом месте
под острым мандариновым месяцем.
СОБРАНИЕ СОЛДАТ
Собрание солдат на общей площади стола
отличный яблочный закат скользнул по краю
пересечение луча и вилки на острие ножа
на площади открытого стола
солдаты
славные сухие это семечки
ладонь их собирает и разбрасывает
собрание солдат на площади монастыря
сиротского приюта
пересечение на солнечном участке
столового ножа обертки сливочного масла и лимонада
вот фейерверк.
РАЙ СИНЕЕТ И СКРИПИТ
«Девушки повизгивая
убегают ласки...»
написала и остановилась
передумала завтракать
.что может быть ужасней поведения
навеки разлюбившего лица
в точности стомиллионовая орава медведей
торопится на ярмарку в Москову танцевать
какие же вы уроды ребята
думаю почти вслух
и я вместе с вами
.то была не лучшая зима в нашей жизни
она подставлялась под вожжи и ножик
но жаль всего этого увешанного медальонами
словно помешанный Янкель с Красноармейской улицы
бубнит и раздевается прямо на снегу
а золотые деньки проплывают сверху.
ХОККУ ДОБРОГО СОРЕВНОВАНИЯ
Легли в кровать
и принялись
друг дружку пересиливать.
|
|
|
| Глеб Михалев (glorien) |
[Мар. 23, 2012|02:01 pm] |
* * *
вот чайник маленький лопочет о любви
сковорода ему, уверенная, вторит
на этой кухоньке кого ни назови
все о любви теперь, наивные, гуторят
и кран ворчащий, и картина над столом,
и полка старая, и самый гнутый вертел -
на этой кухоньке, напоенной теплом
все - о любви теперь
и только я - о смерти
Еще два июня
...весь день нелепой суетою занят
и долог, как гомеровский гекзаметр
а в голове горячей - всякий бред
о том, что где-то грека через реку
всё едет...вот неймется человеку
туда-сюда по эдакой жаре
плывёт скороговорочка чудная
нет, с греком нам не по пути - я знаю
и сам себе твердить не устаю
что вдоволь за окном тепла и света
что впереди ещё не Лета - лето
и медленный господствует июнь
* * *
"Да брось ты! Мне давно всё нипочём!"
Вся похвальба куда-то испарится,
как только ночь тяжёлым кирзачом
наступит на татарскую столицу.
И кремль, и Зилантова гора
беззвучно под подошвою сомнутся.
И снова умирая до утра,
я не надеюсь, в общем-то, проснуться.
* * *
когда уже под небом серым
я окажусь не ко двору
я заболею эсэсэсэром
и от него потом помру
не то чтоб месть или расплата
но просто в памяти всплывёт
что он родил меня когда-то
и только он меня убьёт
* * *
пока крепка и таньки наши быстры
и голуби летят над нашей тоже
и счастья нет но мы народ плечистый
весь мир до основанья мы поможем
чтобы потом и вот оно и вот как
и где-то там...но где уж нам, деревня
и счастья нет но есть стакан и водка
и дверь выходит в белые деревья
|
|
|
| Игорь Лёвшин (ilevshin) |
[Мар. 23, 2012|10:58 am] |
* * *
Колодник и инок пост
обходят.
Небесная муть и муторная
хлябь. Ног переборы.
Из пластиковой канистры
глоток. Разговоры
о том, чего нет...
Бог неуютен. Сыр
режут на "Известиях".
Разговоры, разговоры... и роз
колючая проволока...
Вино и одеяло.
Иноки, инокини. Сад
неуютен и дик.
Спорят под переборы и дурь
подогревают холодом.
Бог неуютен. Уходят
колодник и инок.
Небо и одеяло.
сыр и вино с собой
уносят...
Которые сутки
я жду известий.
Заоконная мышь
Мы посидим у камелька
И, согреваясь понемногу,
Охотно примем коньяка -
Вновь подоспевшую подмогу.
Ведь живы мы и слава Богу.
Заоконная тишь
Занавешена гладью
За окном ты сидишь
Слышишь песню канадью
Неприметен как мышь
Заоконная тишь
Занавешена гнилью
Но от гибели Миш
Заслонимся мурилью
заслонился мурилью
А нам - тепло и холод -
Как смена дня и ночи
Для тех кто бодр и молод
В мороз Москва как Сочи
И Петербург, и Петербург
и Петербург как Сочи
и петербург как сочи
* * *
- Ночные волки! В ушах кресты!
- Бажать. И жечь за собой мосты.
Жмутся медвежатники к Медведице-Маме.
Не сдаются зайцепоклонники
в Подземном Храме.
Прощальное
Обласкан лапкой лягушачьей,
щенячьим писком растревожен,
травинкой в нос защекотат,
он обделен судьбы вниманьем,
чему и радуется втайне,
и благодушествует в уголке.
Но не пройдет и года...
Обыскан пальцами тревоги,
депрессией ночной допрошен,
объявлен вне любви закона,
как бумажная салфетка
смят.
Подорван поясом несчастий,
убит Аль-Каедой расставаний,
измен кремирован огнем.
И забудем о нем.
* * *
в Москве увалили некоторых, особо мурчащих. Слышали?
adolfych
Мне хочется домой в огромность
Квартиры, наводящей грусть.
Приду, сниму пальто, опомнюсь,
огнями улиц озарюсь
Б.Пастернак
Первый час ночи
бетонная площадочка над морем
пластиковые стулья сложили
голый по пояс юноша
смывает пыль струей воды
пряный запах водорослей
это мой любимый ЮБК
южный берег крыма
в августе здесь божественно хорошо
но сейчас мне хочется
домой в огромность
квартиры наводящей грусть
скинуть рюкзак
озариться огнями улиц
пронзительное М макдональдса
стоп-сигналы машин его драйв-ина
напротив
неоновые недоиероглифы
сушильни
а я включу 2x2 или поставлю
Псоя Короленко
я тебя люблю
аля-улю
аля-улю
но бывает
хочется
в мурчащесть
мне хочется назад в мурчащесть
правда я слышал
что особо мурчащих увалили
и я могу только догадываться
кто такие мурчащие
но мне кажется
любому носителю языка
интуитивно понятна
мурчащесть
человек так устроен
что хочется в мурчащесть
или просто
мурчать
иногда
и не особо сильно
ведь это если верить Адольфычу
смертельно опасно
боже как страшно жить
ссыкотно как говорит молодежь
ее нельзя не любить.
письмо
дорогие мои
Костик, Лошара
и Председатель Земного Шара,
защитите мир от Поэзии,
от маркетинга Вечности,
от пиара Смерти
человек слаб, канючит:
«поэт, сделай нам поэтично»
«приготовь коктейль из мандельштама и рильке»
другой:
«потешался над крахом Империи?»
ну
«смотрел по ящику
драму Боинг и Близнецы?»
ну да
«покупал в переходе сигареты
у бывших профессоров мгу?»
да но
«так пиши, сучонок!»
нихачу нихачу нихачу
милые
Костик, Лошара
и Председатель Земного Шара,
как объяснить,
что смерть - никчемный пиарщик?
а вечностный маркетинг – утопия?
поэтический кавай
и политический сугой
(что это?)
не спасут отца русской демократии
от себя
* * *
рафинированный
рафинадный
что же ты плачешь?
Да он и не плачет.
Такие не плачут.
Метафоры слёз роняют они
в культурологический суп.
Что до меня, то я вообще о зиме.
Она - закончилась.
И то сказать, уже 29-е марта.
Снег, некогда белый,
зрелище неприятное.
- Ладно, некогда.
рафинированный
рафинадный
что же ты плачешь?
Некогда, коллега. Спеши,
некогда белый,
в Метфизическое Метро,
поторопись не стать
Очевидцем Событий.
рафинированный
рафинадный
что же ты?
что же?
|
|
|
| Новая камера хранения |
[Мар. 21, 2012|12:56 am] |
Via ng68.
ОБНОВЛЕНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЕ от 19 марта 2012 г. СТИХИ
Михаил Айзенберг: ИЗ КАМЕРЫ-ОБСКУРЫ
Валерий Шубинский: СТИХИ
О СТИХАХ
О стихах Михаила Айзенберга:
Олег Юрьев: ЮНЫЙ АЙЗЕНБЕРГ
О стихах Сергея Стратановского:
Анна Орлицкая: МИКРОИСТОРИЯ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ
О стихах Алексея Порвина:
Лев Оборин, Елена Горшкова, Кирилл Корчагин, Петр Разумов
О стихах Олега Юрьева:
Алексей Порвин
Сетевые издания "Новой Камеры хранения"
АЛЬМАНАХ НКХ (редактор-составитель К. Я. Иванов-Поворозник)
Выпуск 46: стихи Михаила Айзенберга (Москва), Валерия Шубинского (Петербург), Елены Сунцовой (Нью-Йорк) и Линор Горалик (Москва)
НЕКОТОРОЕ КОЛИЧЕСТВО РАЗГОВОРОВ (редактор-составитель О. Б. Мартынова)
Выпуск 19
Игорь Булатовский: ЖИЗНЬ ЕСТЬ ТОЛЬКО В АДУ (о фотографиях Роберта Каппы)
Ольга Мартынова: О МУЗЫКЕ ГАГАКУ. ПОВЕСТВОВАТЕЛЬ, ЧИТАТЕЛЬ И ИХ ЧИТАТЕЛИ
В настоящее время ведутся блоги Олега Юрьева, Ольги Мартыновой, Алексея Порвина , Валерия Шубинского и Игоря Булатовского</span> |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
